Лиззи сидела совсем пунцовая; ее сердце так и колотилось... Молодой черноволосый король, конечно, никто иной как...

— Тетушка, видишь ты еще что нибудь? робко спросила она.

Кристина смешала карты и разложила новую звезду.

— Подарок, проговорила она. — Ты никак не можешь отделаться от подарка... А здесь... да, да... обручение... скорое обручение... пиковая дама хочет помешать... но она получает письмо... болезнь, ее смерть... Свадьбу я тоже вижу... и большая дорога... И к твоей комнате лежат только красные, радостные карты...

Фрю Альм и Лиззи сияли от радости при этих предсказаниях, но когда Кристина смешала карты и стала прощаться, она была, видимо, несколько сконфужена тем, что нагадала столько хорошего, и ее последним приветствием фрю Альм было: »да, да, помни что я сказала: не позволяй молодчику слишком часто заглядывать сюда«. Но фрю Альм даже не слышала этих слов. Она все еще улыбалась при мысли о счастливой будущности, предсказанной ее любимице, и в настоящее время была гораздо больше расположена верить Кристине, как опытной гадалке, чем как опытной и предусмотрительной советчице. — Начиная с этого вечера, Бергер, вопреки предостережениям Кристины, часто получал приглашение провести вечерок в семействе Альм и еще чаще, пожалуй, раздавался его легкий стук в кухонную дверь, сопровождаемый вопросом: »можно войти на минуточку?« Это всегда оказывалось возможным, и он входил одинаково желанным гостем, как для дочери, так и для матери. Приглашения в театр также стали получаться чаще, чем прежде, а однажды Бергер повел фрю Альм и Лиззи на вечер в »салон Берна«. Лиззи пришла в восхищение; все было так увлекательно, так весело, точно сон — музыка, толпа людей, ярко освещенный зал, все возбуждало ее и освобождало от присущей ей застенчивости. Ее черные глаза горели, и она так болтала и смеялась, что мать просто не узнавала ее.

— Господи, помилуй, как мужчины заглядываются на нее! думала фрю Альм, и ее сердце таяло от материнской гордости, а ее мысли уносились на смелую до дерзости высоту.

Между тем дни проходили за днями, а ни о каком сватовстве еще и речи не было. Фрю Альм не сомневалась уж больше, что Бергер влюблен в Лиззи, но почему же он не делает предложения? Возможно ли, чтобы он, такой добрый, такой честный на вид, так деликатно обходившийся все время с Лиззи, возможно ли, чтобы он не имел честных намерений! Неужели Кристина права, что все мужчины »негодяи«?

Она начинала не на шутку беспокоиться и шпионила за молодой парочкой. В довершении всего Бергер сильно изменился за последнее время — не по отношению к Лиззи, с ней он был попрежнему мил и приветлив, но он потерял всю свою веселость. Он мог по целым часам сидеть, не сводя глав с Лиззи, и тогда в его глазах появлялось такое тоскливое выражение, что сердце фрю Альм сжималось от тяжелого предчувствия.

В чем причина этой перемены? Сомневается он в любви Лиззи? Невозможно! будь на его месте даже самый несамонадеянный в мире человек, и тот не мог бы ошибаться насчет лиззиных чувств. Или есть что ни-будь такое, что связывает его, препятствует ему просить лиззиной руки? Фрю Альм не смела останавливаться на этих мыслях, но они назойливо возвращались, разрастаясь до фантастических размеров, муча и пугая.

Что если он только играл ею! Что, если в один прекрасный день он повернет оглобли назад, оставив бедную девушку умирать с разбитым сердцем! Фрю Альм начиталась романов, в которых молодые девушки умирали от несчастной любви, а ее богатая фантазия, подогретая материнским беспокойством, уже приготовляла Лиззи подобную ужасную участь.

Вид все увеличивающейся тревоги Бергера, заразившей и Лиззи, ряд бессонных ночей, постоянное беспокойство заставили, наконец, фрю Альм собраться с духом, и в одно прекрасное после обеда она вошла в комнату молодого человека и попросила, прерывая свою просьбу пыхтением и множеством извинений за дерзость, позволения сказать ему пару слов.

Молодой человек выглядел смущенным, но тем не менее тотчас же попросил ее сесть и сказал, что он к ее услугам.

Хозяйка была сама смущена не менее Бергера, она не знала с чего начать и, повертевшись несколько минут в замешательстве на стуле и пробормотав несколько бессвязных фраз, спросила, наконец, напрямик — почему он выглядит в последнее время таким печальным?

— Потому что я несчастен, ответил молодой человек, не подымая глаз.

— А почему... вы... несчастны? продолжала хозяйка.

— Потому что... вы же знаете... я хочу сказать... мне кажется... вы не могли не видеть, как я люблю Лиззи! И вы понимаете, конечно, также, что я... что я... что я честно люблю ее! горячо добавил он.

Фрю Альм ответила только легким наклонением головы. Она едва смела дышать из опасения, что малейшее движение спугнет слово, которое она так жаждала услышать. Тысячи радужных мечтаний пронеслись перед ней в это мгновение; она видела Лиззи молодой дамочкой, красивой и нарядной, она видела ее квартиру, малейшие подробности обстановки, белые гардины на окнах, маленький блестящий жестяной кофейник.

Но минуты проходили, и все эти блестящие видения были прогнаны внезапным сознанием долгого ожидания и страхом ошибиться в расчете. Почему он не оканчивает предложения? Почему сидит молчаливый и бледный, с опущенными глазами? Счастливый жених выглядит не так.

Но она не хотела больше задавать никаких вопросов, а сидела и ожидала, когда Бергер прервет, наконец, тяжелое молчание.

— Фрю Альм, заговорил тот, беспокойно вертясь на стуле, — лучше мне уж сразу на чистоту высказать, как обстоит дело. Я так искренно люблю Лиззи! А когда я спросил ее однажды — хочет ли она быть моим другом, она ответила мне »да«. Я частенько подумывал о том, чтобы просить у вас разрешения жениться на Лиззи...

Тут он сделал маленькую паузу, во время которой несчастная женщина чуть не задохлась от беспокойства и любопытства.

— Но я не могу жениться! докончил он с отчаянием. — Мой принципал не допускает, чтобы служащие у него женились; я несколько раз умолял его, но он остается непреклонным. Если я женюсь на Лиззи, то должен буду лишиться места, а чем нам тогда жить?

Хозяйка не отвечала; она неподвижно уставилась глазами в пространство, словно следя за разлетавшимися во все стороны обрывками ее радужных мечтаний: ведь ее желание выдать Лиззи за Бергера по меньшей мере на ²/3вызывалось хорошим экономическим положением молодого человека.

— Отчего он не хочет иметь женатых служащих?

Она уже примирилась с необходимостью смотреть на дело как на факт совершившийся, изменить который нельзя и плакаться на который следовательно не стоит.

— Потому что это неудобно для него! ответил Бергер с горьким смехом. — У него было столько неприятностей из-за этого, говорит он, жена и дети постоянно заболевали, кроме того несколько раз случалось, что служащие умирали, оставляя после себя большую семью, которую принципалу приходилось содержать. И поэтому он взял за правило иметь у себя в конторе только холостых служащих. Я не отрицаю, что он прав — с его точки зрения, но все-таки слишком тяжело, получая достаточно, чтобы содержать жену, и любя девушку так, как я люблю Лиззи, не иметь права жениться.

Он встал и в волнении прошелся несколько раз по комнате.

— Но что же... вы... думаете теперь делать? спросила хозяйка, также вставая.

— Да, что мне делать? подхватил он. — Поставьте себя на мое место... От Лиззи я во всяком случае не могу отказаться!

Хозяйка покачала головой. Без своего хорошего жалованья в конторе оптового торговца Бергер являлся в ее мысленной оценке совершенно другим молодым человеком, очень красивым и »милым«, положим, но не особенно завидным женихом для Лиззи.

— А чем же вы будете тогда жить?

— Не знаю; я постараюсь найти себе другое место, хотя не знаю даже где искать, прибавил он мрачно.

Они поговорили еще немного, не придя однако ни к какому другому результату, кроме того, что они очень несчастны и что было бы безрассудством отказаться от хорошего и верного места у Валлера теперь, когда предложение рабочих рук так страшно превышает спрос на них.

Наконец, хозяйка вздохнула вздохом еще более тяжелым и громким, чем тот, которым она обыкновенно начинала и оканчивала всякий свой разговор, простилась с Бергером и возвратилась к себе в комнату.

Лиззи ушла к модистке, у которой она работала, Альм стоял у кухонного стола и чистил посуду, так что фрю Альм могла спокойно усесться в спальне и постараться на свободе и в одиночестве пораскинуть мыслями как уладить дело.

Но ей самой было неясно, чего она хочет. Относительно себя она могла с уверенностью сказать, что Бергер, лишившийся места, вовсе не был бы для нее желательным зятем; но с другой стороны опять Лиззи — сколько ей бедной пришлось бы выстрадать! Подумать только, что ее единственному ребенку, ее дорогой дочери, ее ненаглядной Лиззи, готовится участь умереть от разбитого сердца; не лучше ли в таком случае, пожертвовав жалкими деньгами, последовать голосу своего сердца и мужественно бороться с бедностью.

Но тут опять является новый вопрос: захочет ли сам молодой человек, если дело, действительно, дойдет до этого, пожертвовать ради Лиззи своим обеспеченным положением? Хоть он и заверял в своей готовности, но фрю Альм все-таки сомневалась. У мужчин всегда полон рот слов, пока нужно только обещать, но едва коснется исполнения — они забывают все свои клятвы.

— О чем ты так вздыхаешь, Ганна? спросил Альм из кухни.

— Чисти свою посуду и не приставай ко мне! крикнула жена с досадой, и озлобление, начинавшее разрастаться в ней, нашло благополучный выход в этом крике на Альма.

Последовавший затем месяц был печальным и удручающим временем для всей семьи. Иногда Бергер по-несколько дней не показывался: Лиззи грустила и бледнела, и мать каждую ночь слышала, как она старалась заглушить одеялом свои всхлипывания. Но еще тяжелее становилось, пожалуй, когда молодой человек наконец приходил. Он был тогда грустно нежен с Лиззи, которая сразу светлела и выглядела счастливой; но мать беспокоилась, не знала как ей быть и, когда Бергер уходил, шептала ему, что так не может больше продолжаться, что он должен или объясниться на чистоту, или оставить их совсем в покое.

После этого проходило несколько дней; Бергер не появлялся, а Лиззи бледнела и плакала по ночам.

Фрю Альм не знала на что ей решиться. Ради Лиззи она не смела сделать решительного шага и порвать с Бергером. Вначале она больше всего горевала о потере выгодной партии для Лиззи и была бы не прочь, чтобы Бергер покинул их и сохранил свое место. Но теперь, при виде лиззиной печали, ее стало глодать беспокойство об одном: только бы Бергер не разлюбил Лиззи.

Она думала, думала и днем, и ночью все о том как поступить, раскидывала умом во все стороны и допекала несчастного Альма больше чем когда либо. Вдруг ей явилась новая мысль, и эта мысль — такая страшная, что даже одна возможность исполнения ее бросала фрю Альм в дрожь — тем не менее мгновенно наполнила собою ее существо.

Она сама пойдет к оптовому торговцу Валлеру переговорить с ним насчет Бергера и Лиззи и постарается склонить его изменить хоть на этот раз своему »принципу«.

Для выполнения этого великого подвига был назначен следующий день, но в тот день у нее не хватило мужества. То же случилось и на следующий; бедная женщина робела и откладывала свое посещение со дня на день, совсем так, как стараешься оттянуть визит к зубному врачу.

Но однажды, когда солнце светило особенно весело, в воздухе чувствовалось уже веяние весны, а Лиззи была еще бледнее и печальнее обыкновенного, фрю Альм почувствовала в себе прилив мужества почти сверхъестественного мужества, надела свою старую парадную шаль, шляпу и черные перчатки, выбранные ею среди товара, и отправилась отыскивать оптового торговца Валлера.

В конторе она не нашла его; ей сказали, что хозяин сидит сегодня дома.

Мужество посетительницы сразу упало, но она постаралась побороть робость, начинавшую уже сковывать ее члены. Лучше »не выпускать конца«, а продолжать начатое; она чувствовала, что напряжение, сделанное ею, чтобы набраться храбрости для этого посещения, было слишком сильно и не повторится вторично.

Быстрыми шагами подошла она к дому и торопливо взбежала по лестнице. Наверху она должна была остановиться, чтобы хоть немного отдышаться; но сердцебиение и шум в ушах не хотели прекратиться; тогда она все-таки позвонила; слуга отворил дверь, она вошла в переднюю и не успела опомниться, как уже стояла в кабинете хозяина и слышала приветливый голос, спрашивавший что ей угодно?

В течение предшествовавших дней она, по крайней мере, 100 раз повторяла слова, которые скажет патрону; она репетировала их с соответствовавшей мимикой и декламацией, но теперь, когда стояла перед изящным господином, в роскошной комнате, она почувствовала, как все ее мысли закружились и улетели, оставив мозг совершенно пустым. И в этой пустоте билась, как попавшая в западню испуганная птица, одна фраза: »Господи Боже, что мне сказать ему?«

Патрон, видевший ее смущение, улыбнулся, жестом пригласил ее сесть и сказал с ободрительною ласкою:

— Могу я вам служить чем нибудь?

Этот ласковый вопрос несколько успокоил ее. Она бросила на негоцианта торопливый взгляд; несмотря на свое беспокойство, она была в состоянии уловить доброе выражение его правильного лица и почувствовала, что к ней возвращается мужество и мысли начинают проясняться.

— Прошу извинить меня за мою дерзость, г. Валлер, заговорила она, задыхаясь и делая певучие ударения на некоторых словах ; — я не посмела бы прийти, еслибы... дело в том... у меня есть дочь Лиззи... и Аксель Бергер... я хотела бы поговорить об этом... если вы позволите...

— Охотно, охотно, ответил Валлер тем же ласковым, ободрительным голосом, взял с письменного стола, около которого он сидел, костяной ножичек и стал раскачивать его на пальце. — Сядьте туда, на диван, и выскажите спокойно все, что у вас на душе.