И вот однажды вечером — это было в середине апреля, и в окно, около которого сидела за шитьем Лиззи, уже вползал весенний тихий сумрак — она твердо постановила выпытать правду, как бы тяжело ни было это.

Она подсела к окну рядом с Лиззи и несколько мгновений молча вглядывалась в нее. Сгустившиеся сумерки точно серым вуалем окружали головку молодой девушки и еще рельефнее оттеняли страдальческое выражение ее лица.

Близость матери видимо удручала Лиззи; она поспешно сложила свою работу, говоря, что в таких потьмах невозможно больше шить, и хотела отойти от окна. Но мать взяла ее за руку и удержала на месте.

— Лиззи, дитя мое, нежно сказала она, заставляя Лиззи снова опуститься на стул. — У тебя есть на душе что-то, что ты таишь от меня; тебя печалит что-то особенное! Сказал он что нибудь?

Лиззи не отвечала. Она отвернулась и устремила свой взор на складки платья, механически разглаживая их обеими руками.

— Почему ты не отвечаешь? спросила мать с оттенком нетерпения в голосе.

— Что же мне ответить? в полголоса сказала Лиззи, подняв на мать испуганный, почти безумный, взгляд.

— Знаешь, что я скажу тебе, Лиззи, заговорила фрю Альм с лихорадочным оживлением: — я вот что придумала. Так не может идти дальше. Вы оба слишком молоды... и слишком любите друг друга и... и... это не годится, говорю я... ты у меня заболеешь... Уж, наверно, этим кончится... Лучше уж тебе уехать на несколько времени. Ты поезжай в деревню к моей старой тетке, пей у нее на ферме молоко, наберись здоровья и возвращайся сюда молодцом... а то ты совсем исхудала... Разве это не славно будет, а?

Лиззи продолжала молчать и заниматься складыванием и разглаживанием складок на платье.

— Ну, доченька, разве это не славно? Подумай, как весело приехать в деревню как раз теперь, когда там все распускается и цветет! Ах, Боже мой, не многим удается это! нервно тараторила бедная женщина, делая усилие казаться веселой.

— Я не хочу уезжать, мама, ответила Лиззи и покачала головой.

— Отчего не хочешь?

— Потому что... потому... что... теперь... все равно... слишком поздно, произнесла она грустно и нерешительно.

Фрю Альм почувствовала, как что-то плотное и удушающее остановилось у нея в горле. Но она постаралась сохранить спокойствие и сделала вид, будто не понимает Лиззи.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать — отчего поздно?..

Лиззи выдернула свою руку из руки фрю Альм и с приступом судорожного, долго сдерживаемого, рыдания бросилась на грудь матери.

— Мама, милая, дорогая мама, всхлипывала она, — не сердись... я не могла... я право не могла... я так люблю его... и я боялась, что он бросит меня... если я не сделаю... чего он хотел... он говорит, что мы можем быть счастливы... и все-таки остаться честными людьми... хотя бы пастор и не читал над нами... Мы все-таки можем быть... мужем... и женою... и... оста...ваться... вер...ны...ми... друг другу... А... как только... он получит... позволение... мы сейчас же обвенчаемся... сейчас же!

Фрю Альм тоже расплакалась и долгое время в комнате не слышно было никакого другого звука кроме глухого тиканья старинных стенных часов и громкого всхлипывания обеих женщин. Фрю Альм ни одного мгновения даже мысленно не упрекнула Бергера или дочь; она чувствовала только скорбь, глубокую, жгучую скорбь, видя, что ее стремления ни к чему не привели. В ней пробудилось воспоминание ее собственной молодости; ей казалось, что судьба Лиззи есть в сущности лишь повторение ее собственной, что она снова должна перестрадать все горе и позор, подавлявшие ее тогда. Почему же должны быть такие несчастные люди, которых, как бы они ни старались помочь себе, жизнь непременно заставит идти криво? Честолюбивая по натуре и глубоко честная женщина, она мечтала о самой светлой будущности для Лиззи, и вот...

— Мое бедное, бедное дитя! рыдала она; — я хотела сделать тебя честной, законной женой... и, Боже мой... я... всегда думала, что ты будешь честно замужем... и... уважаема всеми... Как я радовалась, как я была счастлива, что он лю...бит тебя и... вдруг все это кончилось таким образом...

— Мама, не сердись! шептала Лиззи и с мольбой прижималась к матери, — он говорит, что мы будем так счастливы!.. и как только патрон даст позволение... а это он наверно сделает, когда Аксель будет немного постарше... мы сейчас же... поженимся... Аксель говорит... что он... не может... жить без меня... до тех пор... и, знаешь, мама... вдруг бы он рассердился и ушел от меня... я думаю... я умерла бы от горя!..

— Ну, делать нечего, сказала мать с глубоким вздохом, доставая носовой платок, чтобы вытереть глаза.  —Видно на то воля Господня. Но все-таки это очень удивительно, прибавила она, и проблеск энергии сменил удрученное, печальное выражение ее глаз; — это очень удивительно, что некоторые люди имеют власть и право отнимать счастье и честь других людей! Это все-таки, по моему, несправедливо!

Лиззи не отвечала. Ей тоже казалось странным, как это можно запретить жениться людям, которые любят друг друга и имеют жалованье, достаточное, чтобы жить безбедно. Но она не говорила ни слова, и только одна фраза матери успокоительным бальзамом пролилась на ее разгоряченный мозг: видно на то воля Господня!

Несколько месяцев спустя Лиззи бросила место у модистки и переехала в маленькую квартирку, нанятую Бергером. Фрю Альм и ее муж также наняли по соседству комнату, где фрю Альм могла продолжать свою торговлю.

Она несколько примирилась с участью дочки и старалась надеяться на лучшее в будущем, но ее привычка вздыхать еще более усилилась, особенно когда она оставалась одна и задумывалась. Она думала о пессимистическом взгляде Кристины на »негодных« мужчин и постоянно была под гнетом беспокойства — останется ли Бергер верным ее Лиззи.

———

В конце августа, около того времени как Бергер и Лиззи съехались вместе, произошла свадьба фрекен Жанни.

Свадьба была отпразднована с необыкновенною пышностью и великолепием в имении Валлера.

В лунный августовский вечер звуки музыки далеко разносились через парк и двор, где собрался народ поглазеть на весь этот блеск, на ряды разноцветных фонариков, озарявших трепетным светом деревья, на роскошный фейерверк, сжигавшийся на лужайке.

Фрю Валлер сама одевала свою дочь к венцу. Ее руки дрожали, когда она прикрепляла венок и видела робкий, но радостный взгляд милых глаз, в которых она до сих пор читала, как в открытой книге, но которые с сегодняшнего дня передадут это право другому. Она чувствовала глубокую грусть при мысли о расставании с ребенком, составлявшем дотоле средоточие всех ее помыслов, цель всех ее стремлений, с ребенком, которого она старалась сделать добрым и счастливым человеком, оберечь от всего дурного, нечистого, что могло бы загрязнить ее девическую душу. Сумеет ли он, которому скоро будут переданы все права, так же защитить, оберечь ее? Разве может найтись у кого нибудь такая проницательность, такой запас любви, как у матери?

И в то же время она чувствовала себя юношески счастливой, мечтая о ничем ненарушимом блаженстве, выпадающем на долю ее дочери. Все нежные признания, робкие излияния, которые ей приходилось выслушивать за это время — потому что теперь, как и во время детства дочери, она пользовалась безграничным во всех отношениях доверием последней, — ясно говорили ей, что отныне для нее может существовать только одно желание — чтобы ее ребенок всегда был так же счастлив, как сегодня.

Брачная церемония совершилась необыкновенно торжественно: музыка до и после, бесконечные стихи, речи и тосты.

Вскоре после венчания молодая парочка исчезла, чтобы сменить свадебные костюмы на дорожные: уже вечером она должна была начать неизбежное свадебное путешествие за границу.

Прощание Жанни с родителями было единственным облачком на картине семейного счастья. Фрю Валлер была особенно взволнована: прощаясь с зятем, она на минуту удержала его руку в своих, наклонилась к нему и прошептала дрожащим голосом: — будь осторожен, помни, что я говорю тебе сегодня — я вручаю тебе ребенка, совершенного ребенка, который не знает ничего, невинность которого ни разу не была смущена ни одним нечистым словом!

У молодого человека выступили на глазах слезы; он поцеловал руку тещи и поклялся сберечь доверенное ему сокровище. Детская невинность его невесты и для него была святыней, о которой он не мог думать без умиления и почти благоговения.

Жанни, казалось, была меньше всех опечалена расставанием. Она была слишком поглощена своим счастьем, чтобы разлука с родителями сказалась в ней чем нибудь сильнее легкой грусти, заставившей ее заплакать — она сама не знала отчего, от горя или от радости...

После того, как молодые уехали, а гости частью разошлись по своим спальням, частью тоже разъехались по домам, Валлер и его жена долго еще сидели и разговаривали.

Они говорили о Жанни, о ее детстве и молодости; разговор все глубже и глубже уходил в минувшее, и воспоминания прошлого выступали одно за другим.

Во время разговора им обоим пришла мысль как счастливо, как спокойно и ровно во всех отношениях прошла их жизнь. Мало по малу они погрузились в мечтательное молчание, в продолжение которого перед каждым из супругов двигался ряд торопливо сменявшихся картин из их совместной жизни.

Никаких споров, никаких сцен, никаких недоразумений — все шло ровно и нормально. Тридцати трех лет от роду Валлер женился, расставшись со своей любовницей и пристроив с любовью, но в то же время благоразумно своих незаконных детей. Его невесте только что минуло 20 лет, когда он посватался к ней. Она была красивая здоровая, но бедная девушка, и слово, данное ею Валлеру не основывалось на каком нибудь нежном чувстве, наоборот, она любила другого, но тот сам был страшно беден, и она сочла своим долгом подавить любовь и принять блестящее положение, предложенное ей Валлером. И подобно тому, как Валлер расстался с любовницей и детьми и виделся с ними лишь в редких, торжественных случаях, так и она рассталась с любовью, наполнявшею ее сердце, рассталась со своими сувенирами, спрятала их в шкатулку и только в редкие минуты слабости проливала над ними несколько слезинок.

Да, они прожили счастливою супружескою жизнью, а теперь их единственный ребенок делает самую блестящую во всех отношениях партию.

— Амели, сказал вдруг Валлер, пробудившись от своих грез, — большое счастье, которое выпало нам на долю и за которое мы никогда не в силах будем достойно возблагодарить провидение, должно заставить нас подумать о тех, кто несчастнее нас... не правда ли?

Он нежно пожал руку жены, на глазах у него заблестели слезы.

— Да, конечно, ответила в той же мере растроганная жена, — я только что думала о чем-то подобном же. Мысль о чужих страданиях всегда набрасывает тень грусти на собственную радость, добавила она со вздохом.

— Я хочу, продолжал муж, — подарить бедным в память свадьбы нашей дочери 10.000 крон. И мне кажется, что в виду счастливого, свободного от всяких забот и искушений, жребия, выпавшего нашей Жанни, нельзя сделать из этих денег лучшего употребления, как пожертвовав их в пользу учрежденного недавно убежища для бесприютных молодых женщин!

— Ты прав! с живостью подхватила фрю Валлер. Это будет дар счастливой, охраняемой любовью, молодой женщины ее обиженным судьбою сестрам!

Они встали и отправились на покой, преисполненные благодарности и человеколюбивых мыслей, навеявших на них самые светлые сновидения.