Шведская писательница Матильда Руус, несмотря на свою сравнительно еще недавнюю литературную деятельность, приобрела уже достаточно известное в скандинавской литературе имя. При появлении сборника ее мелких рассказов критика отозвалась о ней как о писательнице, подающей большие надежды; это мнение еще более укрепилось, когда издана была ее повесть »Hârdt mot Hârdt« (»Твердое — твердым«). Особенно привлекательна ее простая, чуждая всякой рисовки, но образная манера и реализм в высшем, лучшем смысле этого слова — в смысле жизненной правды. Года три тому назад вышел ее первый большой роман, «Семейство Вервей«. Критика отозвалась и о нем с редкою по единодушию похвалою, заметив, что в этом романе есть, наконец, то, что мешало до сих пор поставить Матильду Руус в ряду выдающихся писателей, а именно глубина взгляда на жизнь, отсутствие которой в ее прежних произведениях следует приписать исключительно молодости и малому запасу житейской опытности автора.
Как раз в тот вечер, когда была объявлена помолвка фрекен Жанни Валлер, Фрю Альм в первый раз пригласила молодого человека, нанимавшего у нее комнату, на чашку чая. Фрю Альм была по ремеслу продавщицей старого платья и на 10 проц., приносимых этим делом, содержала дом и хозяйство, потому что самому Альму, ее мужу, еще ни разу не посчастливилось найти какое нибудь другое занятие, кроме беготни по разным жениным поручениям, уборки комнат и т. п. В молодости, прежде чем фрю Альм — как она выражалась обыкновенно мысленно, а под дурную руку иногда и вслух — сделала глупость, выйдя за Альма, она была камер-юнгферой у одной баронессы, принадлежавшей к высшему свету и жившей очень открыто. Эта дама, а также ее знакомые, которым она рекомендовала свою бывшую камер-юнгферу, имели обыкновение поручать фрю Альм продажу своих отслуживших вечерних и обеденных костюмов.
Фрю Альм занимала три комнаты во втором этаже старомодного дома с огромной входной дверью и узенькой истертой лестницей. Сначала вы входили в маленькую переднюю или, вернее, в сени с каменным полом; направо лежала большая комната; собственно это была кухня, но фрю Альм отгородила плиту пестрой ситцевою занавескою. Эта комната служила складом товаров и магазином; здесь, на вешалках и вдоль стен, длинными рядами висели пальто, платья, юбки, частью модные и »переделанные« так хорошо, что выглядели почти новыми, другие выцветшие и измятые; было наконец и несколько совсем старомодных, систематически отвергаемых всеми покупателями, костюмов, оставшихся висеть тут подобно надгробным памятникам над умершими модами, а вокруг всего этого, как вокруг подновленного и переделанного, так и вокруг помятого, изношенного, царит неприятная атмосфера чего-то отжившего, затхлого, запах пота и человеческого тела, смешанного со слабым, почти выдохшимся, ароматом духов. На большом столе расставлены коробки с цветами, перчатками, шляпами, перьями, обыкновенно более заношенными, чем платья.
Жилище фрю Альм лежит совсем в стороне от многолюдных улиц, но у нее есть свои постоянные клиентки, которые знают дорогу к ней и не обойдут ее.
Элегантные туалеты баронессы и ее подруг наперерыв расхватываются этими клиентками, и если торговля фрю Альм и не обогащает ее, то все-таки при известной бережливости и умении позволяет, как сказано, сводить концы с концами.
За магазином, несколько ступеней наверх, лежит комната поменьше — семейная спальня. Часть ее отделена ширмой для Альма; хозяйка и ее 18-летняя дочь Лиззи спят вместе на широком раздвижном диване у противоположной стены.
Налево от передней вход в совсем маленькую комнатку. Уже год тому назад фрю Альм сдала эту комнату молодому человеку, Акселю Бергеру, а только сегодня пригласила она в первый раз своего жильца на чашку чая.
Это происходило потому, что в глазах фрю Альм молодой Бергер был лицом, стоящим по своему общественному положению и привычкам к комфорту гораздо выше нее и Лиззи; муж при этом даже и в расчет не принимался. Бергер имел очень выгодное и хорошо оплачиваемое место в конторе оптового торговца Валлера, одевался всегда очень изысканно и даже занимался спортом — летом греб, а зимой бегал на коньках и на лыжах. Так как к этому присоединялись еще его красивая наружность, безупречное поведение, бережливость и то, что он уже два раза приглашал фрю Альм и Лиззи в театр, то понятно, что фрю Альм смотрела на своего жильца с благоволением и почтением.
Кроме Бергера она пригласила еще своего старого друга Кристину, поверенную и помощницу во всех своих горестях и заботах. Они вместе служили у баронессы; потом Кристине посчастливилось найти такое выгодное место, где можно было сколотить деньжонок, дававших ей завидную возможность »сидеть у себя« и шить платья для заказчиц попроще. Кристина была спесивая и громогласная старая дева, говорившая много, но всегда знавшая что она говорит. У нее накопилась большая житейская опытность, так как она имела случай заглядывать в жизнь во многих домах и заглядывать глубже и проницательнее, чем этого хотелось бы, по большей части, ее хозяевам; она служила у многих холостяков и в совершенстве знала тайны их жизни, могла порассказать много скандальных историй о семьях, о которых свет не знал ничего кроме хорошего; она могла сразу указать, где тот »скелет«, который, как утверждают, спрятан в каждом семействе.
Ее мнение о роде людском вообще и о мужчинах в особенности было не слишком высоко, и неизменным припевом ко всем ее рассказам служило искреннее пожелание всего дурного »этим негодным мужчинам«.
Но при всем том Кристина была очень набожная и действительно добросердечная женщина. Никто не помогал так охотно, как она; то немногое, что она имела, она делила с теми, кто имел еще меньше, и даже настоящим цветущим положением своей торговли фрю Альм была, главным образом, обязана Кристине, много помогавшей ей словом и делом.
Сегодня на »калясе« фрю Альм Кристина занимала, в виду своего пола и возраста, почетное место на диване, перед которым стоял накрытый стол; против нее сидел Бергер, а на благородном расстоянии от стола сидел сам Альм — худой, сгорбленный, с темными ласковыми и простодушными глазами. Жена, то и дело, посылала его с разными мелкими поручениями; он повиновался беспрекословно все с тем же добродушным видом, а возвратившись садился на прежнее место в прежней позе и молча внимательно выслушивал все, что говорили другие.
Фрю Альм и Лиззи занимались разливанием чая. Первая, страдавшая одышкой и начинавшая задыхаться при малейшем волнении, и теперь, суетясь вокруг гостей, громко пыхтела от восторга и благодушия. Лиззи, разносившая сахар, сливки и печенье, скользила молча и не слышно. У нее была стройная, расположенная к полноте, фигурка и круглое личико с большими, темными глазами и ресницами, густая бахрома которых так красиво оттеняла щечки, когда она смотрела вниз, а вниз она смотрела очень часто. Подобно своему отцу, от которого она и унаследовала темные красивые глаза, Лиззи была молчалива и не выглядела скородумкой. Но во всем ее существе было разлито что-то неуловимое, захватывавшее всех, особенно мужчин, смотревших на нее. Когда она медленно подымала свой робкий, немного грустный взгляд, казалось, что она хочет сказать: »понимаете ли вы, как я могла бы любить того, кто полюбил бы меня, как умела бы я жертвовать собой, с каким наслаждением жертвовала бы я собой и страдала за любимого человека!«
Бергер охотно смотрел на нее каждый раз, как имел к этому случай; кроткое страдальческое выражение ее личика навевало на юношу мечтательность и грезы, а когда он смотрел на ее опущенные глазки, то ему казалось, что он еще никогда не видел ничего более девственно-прекрасного, чем эта длинная темная бахромка на матовобледных щечках, производившая такое впечатление, как будто Лиззи старается скрыть этой бахромкой то, что выдал бы ее взор...
Вначале общество было несколько натянуто. Девица Кристина сидела по середине дивана, прямая как стрела, и подозрительно косилась на Бергера, стараясь разгадать »какой он шерсти«? Но когда разливание чая окончилось и фрю Альм после долгой суеты, пыхтения и беспокойства — все ли подано, в порядке ли все — уселась наконец, с чашкой в руке, подле Кристины, когда Альм получил милостивое разрешение также выпить чашечку — другую чайку, макая в него сухарики, тогда всякая принужденность мало по малу исчезала, уступив место всеобщему благодушному настроению, вызванному горячим чаем, и начался оживленный разговор между Бергером, Кристиной и фрю Альм, так как Лиззи и ее отец оставались попрежнему молчаливы.
Бергер мог порассказать много интересного о своем принципале, оптовом торговце Валлере, о баснословной роскоши в его жилище, о туалетах фрю Валлер и, наконец, об объявленной сегодня помолвке фрекен Жанни. Приданое фрекен Жанни будет выписано частью из Англии, частью из Франции, обойдется во столько-то и столько-то, спальная мебель будет голубая шелковая, для гостиной заказаны два стола с флорентийской мозаикой и так далее.
Фрю Альм и Кристина выслушивали эти объяснения со жгучим интересом. Первая совсем подалась вперед, и ее маленькие беспокойные глаза буквально пожирали картины роскоши и великолепия, развертываемые перед ее воображением словами молодого человека. Кристина держалась попрежнему прямо и надменно, но ее серые со стальным отливом глаза горели любопытством вопреки блуждавшей на губах иронической улыбке.
Время от времени, когда описания Бергера делались уж слитком блестящими, Кристина и фрю Альм бросали друг на друга быстрые многозначительные взгляды: так не водилось у их баронессы, такой кричащей роскоши никогда не встретить у «настоящих господ«, т. е. у таких, у которых они служивали. Они обе, прослужив, одна камеръюнгферой, а другая кухаркой за повара, в самых аристократических домах, чувствовали некоторое презрение ко всему финансовому миру, все без исключения члены которого шли у них под общей кличкой »торгашей«.
Тем не менее они обе были заинтересованы рассказами Бергера, и разговор делался все оживленнее и оживленнее. Кристина сообщила некоторые подробности об интимной жизни оптового торговца Валлера, Бергер опровергал их, и фрю Альм начинала беспокоиться, что возгорится серьезный спор. Но Бергер скоро сдался; в тот вечер он вовсе не был расположен спорить и оставил последнее слово за Кристиной; Кристина же долго еще говорила, все сильнее и сильнее возвышая голос, как будто споря сама с собой, так как давно никто уже не возражал ей больше. Наконец вопрос о нравственных качествах Валлера был исчерпан, спор сам собою прекратился, и маленькое общество повело мирную беседу о других предметах.
Около девяти часов Бергер встал, поблагодарил за приятно проведенный вечер и простился. Лиззи взяла свечу и проводила его через кухню. Когда они подошли к кухонной двери, Бергер взял Лиззи за руку и сделал движение, словно хотел привлечь ее к себе. Лиззи покраснела и сконфуженно улыбнулась, блеснув своими белыми зубами. »Как она мила!« думал он, глядя на нее и чувствуя, что искушение все сильнее и сильнее овладевает его сердцем... »Эти глаза... и этот маленький беленький затылок... мягкие волосы, обрамляющие лоб... ресницы, ротик...«.
Но вдруг он выпустил ее руку и только ласково кивнул ей.
— Доброй ночи, сказал он и так сердечно посмотрел на нее. — Помните же, Лиззи, как только будут давать в следующий раз »Корневильские колокола«, вы и ваша мамаша непременно должны пойти со мной. Хотите?
— Да, благодарю, ответила сияющая Лиззи.
Он еще раз кивнул ей и вышел в сени. Лиззи подождала, пока он вошел в свою комнату, потом замкнула дверь и возвратилась к матери и Кристине, которые, усевшись на диван, еще продолжали свою болтовню.
Несколько минут спустя Альм пожелал всем покойной ночи и улегся у себя за ширмами. Лиззи пошла в кухню прибирать посуду.
— Послушай-ка, Ганна, таинственным шепотом обратилась Кристина к своей подруге. — Смотри в оба! тот-то, она указала пальцем в сторону комнаты Бергера, — больно уж заглядывается на твою дочку.
Фрю Альм испугалась и сейчас же запыхтела, но в то же время она выглядела такой счастливой и довольной, как будто Кристина сообщала самую радостную новость.
— Что ты говоришь!.. Разве ты думаешь, что?.. разве ты думаешь, что?.. проговорила она задыхаясь.
— Этого я не думаю, ответила Кристина так уверенно, как будто в заданном фрю Альм вопросе был хотя какой нибудь смысл, — я говорю только: смотри в оба! Я знаю мужчин. Ты глупо поступила, впустив в свой дом такого молодого кулика.
— Но, осмелилась вставить фрю Альм, — разве ты не находишь что он... я хочу сказать... ведь может случиться... что у него... честные намерения?
Кристина мрачно покачала головой; она никогда не верила, чтобы мужчина мог иметь »честные намерения«.
— Может быть, ответила она сухо и сжала свои тонкие губы. — Как бы там ни было, но я советую тебе: смотри в оба! Не давай девочке слишком рано попасть в переделку.
— Но Бергер получает хорошее жалованье и в состоянии прокормить жену... Подумай, какая партия для Лиззи!..
Кристина не отвечала; она продолжала только покачивать головой и хранила свой недоверчивый вид. В эту минуту из кухни пришла Лиззи, держа в руках старую замусоленную колоду карт.
— Тетушка, — она с детства привыкла называть Кристину тетушкой. — Тетушка, разложи на меня звезду.
— Голубушка моя, так поздно! отнекивалась Кристина, но все-таки не могла отказаться от своего любимого удовольствия, взяла грязную колоду, послюнила пальцы, чтобы карты лучше отделялись одна от другой, и разложила на Лиззи »звезду«.
И пока она вглядывалась в карты, скептически настроенный, предостерегающий друг уступал, мало по по малу, место добродушной старушке-гадалке, услужливое воображение которой сейчас нарисует самую блестящую будущность для миловидной черноглазой девушки, сидящей напротив и ожидающей, затаив дыханье, что-то скажет тетушка Кристина.
— Посмотри, таинственно говорит Кристина, тыкая своим узловатым пальцем по очереди в каждую карту, — тут молодой брюнетный король... его мысли лежат к твоей комнате, то есть, торопливо поправилась она, — он много думает о тебе... у него есть работа, которая его радует... вокруг него все светло и радостно... В дом придут деньги, много денег... Тебе будет письмо... приятное письмо от друга... Мысли другого молодого короля также лежат к твоей комнате, но ты думаешь только о брюнете...