Мне поставили очередное пожарное дежурство в паре со Сьюзан, но Сьюзан, понятное дело, была ещё не в состоянии, и со мной вызвалась сходить леди Тортон. Смена нам досталась поздняя, с двух до четырёх. Леди Тортон завела будильник и ночью разбудила меня.

Ночь стояла ясная, лунная, белая. Снежный покров на земле отражал сияние месяца. С того дежурства летом на пару с Мэгги я выходила на смену не раз. И ни разу ничего не случилось. Подниматься на шпиль становилось ночь от ночи проще, но до конца страх никак не уходил. Хотя теперь, когда я поняла его причину, бороться с ним стало немного легче.

– Когда ты здесь, у тебя нет чувства, будто ты снова в Лондоне? – спросила меня леди Тортон. Она стояла близко к краю и смотрела в бинокль на небо.

– Что? Почему? – не поняла я.

– У тебя просто лицо такое… Как в тот день, когда мы поехали смотреть твою бывшую улицу.

Я удивлённо на неё посмотрела.

– Немного, – ответила я погодя. – Боюсь, что окажусь в западне и не смогу выбраться.

Леди Тортон начала что-то говорить. У неё зашевелились губы, но слов я так и не расслышала. Её голос потонул в резком, внезапном, визгливом вое сирен. В городе дали сигнал воздушной тревоги.

Бомбёжка. Настоящая, прямо над нами. Первая бомбёжка за месяцы.

Леди Тортон рывком развернулась и вонзила взгляд в небо. Я тоже зарыскала глазами. Слева из-за холмов на светлом лунном небе замаячили крохотные точки. Самолёты.

– Бомбардировщики! – закричала я. Это крупные, в середине. По бокам от них – истребители, они поменьше.

– Да! – кричит мне леди Тортон. – Внимательно смотри! – Это значит, надо подметить, куда упадут бомбы – то есть где может загореться.

А сирены всё не унимаются. Я представила, как Сьюзан и Джейми сбегают вниз по лестнице, спускаются в наше убежище Андерсона. Представила, как Фред и девчонки из дружины бегут в свои.

Из нутра бомбардировщиков вырвались и полетели вниз тёмные пятнышки. Только пятнышки коснутся земли – тут же взрываются. Где взрываются – там сразу пах! огоньки, но в снегу огоньки моментально гаснут.

Снег – слава богу, снег!

С нашего аэродрома в воздух взметнулись спитфайры, готовые к бою с немецкими самолётами. Слышно было, как загрохали зенитки, в небе замелькали вспышки их огней. А в следующий миг высоко над нами полыхнул ярким пламенем мессершмитт.

Горящей дугой он полетел на землю – на нас. Он прожужжал мимо шпиля, пролетел от нас в каких-то метрах, не больше, и со скрежетом рухнул на главную городскую улицу грудой покорёженного металла. Зазвенело стекло, загрохотали обломки кирпича.

Казалось, жар огня внизу доходит даже до нас. Вонь горящего авиатоплива до нас точно доходила. Вместе с леди Тортон мы стояли на шпиле, наблюдали за всем вокруг, пока сирены не дали отбой, пока остаток немецкой эскадрильи не скрылся за проливом и пока мы не удостоверились, что горит во всем городе один мессершмитт. Тогда мы спустились вниз.

Я смогла выбраться. Никакой западни. Сердце колотилось, но ноги не подвели.

Внизу уже трудились дежурные Местной обороны: пытались сбить пламя водой из колонок. Нам просто повезло, что ни одно здание не было задето. Самолёт напрямую попал в газетный киоск, но внутри него никто не жил.

Жар оказался таким страшным, что не давал приблизиться. Мы с леди Тортон прижались спинами к ограде погоста и стояли смотрели – полпосёлка сбежалось смотреть; слышно было только, как воет пожар. Постепенно пламя начало утихать, тогда леди Тортон подалась вперёд и заглянула внутрь обгоревшего каркаса. Когда она выпрямилась, на лице её застыл ужас.

– Мне казалось, пилот успел выпрыгнуть с парашютом, – проговорила она.

– А он не успел?

– Нет.

По дороге домой она прислонилась к стене здания, и её вырвало. Она отёрла рот платком – рука дрожала – и сказала:

– Он сгорел там внутри.

Лётчик, немец. Парень за штурвалом. Совсем как Джонатан, кроме разве что формы.