Сьюзан подарила мне книжку и свитер собственной вязки. Джейми она тоже подарила свитер, а к нему – новый игрушечный самолётик. Я подарила всем, даже Рут и лорду Тортону, по вязаной шапке. Только родителям Рут не досталось, потому что я не знала, что они приедут.

К этому моменту мне уже начало казаться, что от старших Тортонов исходит какой-то накал, и я внутренне напряглась. Немного напоминало, как вела себя мама перед тем, как начать кого-нибудь колошматить. Не так зловеще, как у неё, но примерно похоже. Я подсела поближе к Сьюзан. И тут лорд Тортон поставил мне на колени завёрнутую коробку, чем совершенно озадачил как меня, так и Сьюзан.

– Подожди немного, – сказал он, когда я потянулась её открыть. – Вначале я хочу кое-что зачитать. – И он достал из жилетного кармана конверт, а из конверта – письмо, мятое и потрёпанное, точно его вынимали и складывали сотню раз.

Лорд Тортон прочистил горло. Помедлил немного, сглотнул, снова прочистил горло. Когда он приступил к чтению, на первых словах его голос дрогнул.

– «Дорогой лорд Тортон, – начал он.

Знаю, мне следовало Вам раньше написать, но как-то… А, не стану оправдываться. Мне следовало написать Вам раньше. Простите. Ваш сын Джон был моим близким другом. А также отличным лётчиком и храбрым человеком.

Вы, конечно, слышали историю про нашу с ним последнюю маленькую затею, но я подумал, вам было бы интересно узнать, как оно выглядело с моей стороны.

Служить в авиации со временем становится в тягость – каждую ночь на задание, а каждое утро смотришь, один не вернулся, другой. Начинаешь думать: может, ты следующий, – и так каждую ночь, и это выматывает, буквально выедает изнутри. Не совсем страх, скорей какое-то нетерпение, что ли.

В общем, как-то ночью Джонни заходит ко мне что-то очень уж поздно. У нас у обоих был выходной, и по-хорошему стоило бы выспаться, но иногда как ни устанешь, всё равно не уснуть. Так вот, Джонни спрашивает меня, готов, мол, на приключение. Я говорю – конечно, всегда готов. А у него уже мотоциклы под рукой – заранее в прокат взял. Говорит, мол, я дал одно обещание и хочу его сдержать. Лучше, мол, сейчас, пока есть возможность. Ну и мы помчались на этих мотоциклах в ночь – не видно ни зги, холодрыга жуткая… В общем, через пару часов приезжаем в какое-то большое имение и останавливаемся около такого домика в чаще. Я тогда поначалу не понял, что это ваше родовое имение. Джон про такие вещи не особо распространялся.

Так вот, он обходит домик кругом и давай камешки в окно кидать. И чуть ли не сразу из дома выходят трое девчонок, школьницы совсем, глаза от сна протирают. Сестру Джона я, конечно, сразу узнал – одно лицо. Ещё были другие две, обе темноволосые, сёстры, наверно, одна постарше, другая помладше.

Мы все забираемся на мотики и гоним к большому дому, туда, где рядом конюшни. Джон спрашивает, мол, ты верхом когда-нибудь катался? Я говорю, не, братан, ни разу. Я ведь городской, в Ливерпуле вырос, у нас там лошадей не особо. Тогда Джон мне говорит, мол, едь за нами, только тихо, чтобы старого конюха не разбудить.

Ну вот, скоро девочки выходят из конюшен, ведут лошадей, и у Джона тоже лошадь. А потом смотрю – он берёт маленькую темноволосую и сажает её в седло той лошади, которая самая большая. Глаза у девочки загорелись – а я бы, честно сказать, на такую лошадь не сел, уж такая норовистая с виду, прямо свирепая. Но девочка – та аж засветилась, и я понял, что это и было то обещание, которое Джон хотел исполнить.

В общем, едут они все вместе на лошадях вдоль поля, я следом. И тут большая лошадь как шарахнется – что-то напугало, видимо, – и как вперёд понесёт, прямо во весь дух, точно ей над ухом пушка выстрелила. Девочку в седле замотало (я уж думал, честно говоря, ей несдобровать), а потом смотрю – она стоит в стременах, ну точно как жокей на Гранд Нэшнл. Вот она так и летела через поля, остальные пытаются её догнать, зря, конечно, и я тащусь следом, гадаю, откуда вызвать «Скорую».

В конце концов лошадь устала, пошла шагом. Девочка в седле обернулась через плечо – волосы растрёпаны, щёки горят, а она – смеётся. То есть не напугана ну нисколечко. И говорит: «Джонатан, это было просто чудесно! Спасибо!»

Нам уже пора было торопиться обратно. Лошадей, равно как и объяснения с родителями, мы оставили на девчонок.

Я думал, девочка на лошади Джона тоже из местной знати, но когда мы вернулись на базу, Джон сказал, нет. Сказал, она якобы из Лондона, из Ист-Энда, совсем плохонький район, эвакуировали ещё в начале войны. Якобы когда она приехала, не могла ходить. «А сегодня видел её лицо? – спросил меня Джонатан. – Видел, сколько в нём было храбрости?»

Я говорю, видел.

Позже в тот день он ещё сказал, что это и есть то, за что мы сражаемся. За такую вот храбрость. И поэтому победить нас невозможно, пока за нами дух Англии.

И я понял, что он имел в виду. Всё-таки как-то легче, когда знаешь, что где-то там по-прежнему есть зелёные поля и в полях смеются храбрые дети, даже если кругом – война. Джон сказал, что назовёт свой самолёт «Непобедимая Ада». Хотел написать это на хвосте самолёта.

Он не успел, но обязательно написал бы, мне просто хотелось, чтобы вы знали. Если у вас будет такая возможность, расскажите это девочке Аде, думаю, Джону бы хотелось, чтобы она тоже знала».

Лорд Тортон сложил письмо, засунул обратно в конверт и спрятал в карман жилета. А потом кивнул мне головой:

– Открывай подарок, милая.

В коробке лежал недоуздок, вычищенный и смазанный – мягкая, гибкая кожа. На латунной бляшке нащёчного ремня стояла гравировка: «Обан». Недоуздок Обана.

– Я не понимаю, – сказала я.

Леди Тортон смотрела свирепо, почти зло.

– Мы дарим его тебе, – сказала она. – Дарим тебе этого коня.

– Но вы не можете, – возразила я. – Это же конь Джонатана.

Мне кажется, вплоть до этого момента я до конца не понимала, что стоит за идеей смерти. В смысле, я, конечно, понимала, что значит «умер». Я понимала, что Джонатан, а с ним мой отец, мама, так же, как вся семья Стивена Уайта, как Бекки и вообще все те, кто когда-либо умер, никогда не вернутся. Но я как-то не понимала сути. Сейчас это, наверно, не так просто объяснить – как, впрочем, ещё много чего.

Никто не произнёс ни слова. Все смотрели на меня. Я взяла недоуздок, потёрла бляшку с именем и припомнила то прекрасное, восхитительное летнее утро. И потом проговорила:

– Я его очень люблю.

– Это хорошо, – откликнулся лорд Тортон. – Мы только об этом и просим.

– А вы в самом деле, вы не шутите? – уточнила я. – Теперь он мой?

– Ну конечно, – ответил лорд Тортон.

– Я могу делать с ним всё, что захочу?

– Можешь, – с несколько злобной насмешкой ответила мне леди Тортон. – Я, кажется, вижу, куда дело клонится. Обан твой, и ты можешь позволять на нём кататься кому угодно.

– Спасибо, – сказала я. Затем встала и сунула недоуздок в руки Рут. – Если он мой, – заключила я, – тогда я дарю его Рут. Теперь Обан – её.