Ближе к концу августа меня разбудил спозаранку стук в окно. Я прямо пулей из кровати выскочила, Мэгги тоже. Вначале показалось, что стреляют, но Мэгги стояла улыбалась.

– Это камешки, – прошептала она мне, пока мы снимали с окна маскировку.

За окном едва готовилось светать. По двору вытянулись тёмно-синие тени, над горизонтом ещё висел узкий месяц. А внизу, под нашим окном, стоял Джонатан Тортон и смотрел на нас, задрав голову.

Я уже открыла рот ему крикнуть, но Мэгги вовремя цыкнула на меня, распахнула окно и высунулась наружу.

– Надевайте бриджи, – приглушённым голосом говорит Джонатан. – Только тихо. Никому ни слова.

Бриджи – это, конечно, для езды. «Что происходит?» – шёпотом спрашиваю у Мэгги, а сама скорее одеваюсь. «Понятия не имею», – шепчет в ответ.

Мы стали спускаться по лестнице, как вдруг за спиной у меня скрипнула дверь. Поворачиваюсь – в коридоре стоит Рут в сорочке. Сна ни в одном глазу, уставилась на нас в упор.

Мы с Мэгги застыли на месте. А потом я улыбнулась и говорю ей шёпотом:

– Надевай бриджи!

Рут посмотрела на Мэгги – та головой качает. Я говорю Мэгги:

– Ты думаешь, она будет молчать, если мы её сейчас не возьмём?

Мэгги вздохнула. Кивнула Рут и шёпотом ей:

– Бриджи, быстро.

Та – юрк! – к себе в комнату. А Мэгги ко мне поворачивается и говорит:

– Ты меня в могилу сведёшь.

Но тут уже Рут обратно выходит, одетая. Улыбка в пол-лица. Мы на цыпочках спустились и скорей во двор через заднюю дверь.

Если Джонатан и был против Рут, то, во всяком случае, виду не подал. Приложил палец к губам и повёл нас по тропинке к конюшням. Смотрим – немного поодаль от нашего дома, на дороге, стоит второй пилот с двумя мотоциклами.

– Залезайте, – приказывает Джонатан и сам на один мотоцикл садится. – Мэгги, забирайся за мной. Ада, ты впереди. Рут, ты за Стэном.

– Что за… – начала было Мэгги.

– Садись.

Я взобралась на сиденье мотоцикла и устроилась на передней кромке. Джонатан взялся за руль, я – за его руки. Мотоциклы взревели, и мы мигом оказались почти у самых конюшен. Тогда Джонатан поднял руку, и оба мотоцикла остановились на обочине.

– Подожди здесь, – сказал Джонатан своему напарнику. – Мы сейчас. – И добавил нам, девчонкам: – За мной, только тихо.

– Эй, что ты задумал? – спросила Мэгги, но Джонатан не ответил. Мы едва поспевали за его семимильными шагами.

Выглядел он, по-моему, ужасно. Загнанно. Ещё худее, чем раньше, каждый мускул на лице сжат до предела, в глазах огонёк, почти даже опасный. Однако стоило Джонатану заметить мой пристальный взгляд, как он улыбнулся, и на этот раз улыбка озарила всё лицо.

На конном дворе мы прошли мимо собак – они бросились к нам, но не подняли шума; Джонатан открыл амуничник и жестом велел Мэгги седлать Иви, мне – Коржика, а Рут – одну из тортоновских лошадей.

– Пусть лучше Рут Коржика берёт, – прошептала я. – Она к нему привыкла.

– Ладно, – согласился Джонатан. – Как хотите.

Сам он оседлал своего Обана. Мы вывели лошадей из денников. Тут пошла самая сложная часть, потому что если мы хотели остаться незамеченными – а план был, кажется, такой, – то надо было провести лошадей очень-очень осторожно, чтобы стук копыт о мощённый булыжником двор не разбудил Фреда. Однако вскоре мы снова оказались на земле. Джонатан подтянул стремена на своём седле и повернулся ко мне.

– Держи, – говорит. И протягивает мне поводья. – Давай, подсажу.

Я прямо застыла.

– Кто, я?

Он хохотнул.

– А зачем ты думаешь, я всю ночь сюда мчался? Обещал покататься – значит, покатаемся.

– Но ты не обещал мне Обана, – пролепетала я.

– Испугалась?

Тут хохотнула я. Обана я любила.

– Что ты! Ну… может, немножко. Не настолько, чтобы отказаться.

Джонатан рассмеялся снова и подсадил меня в седло. А сам вскочил на лошадь, которую оседлала я.

– Так, отойдём подальше тихо, а уж там – рванём!

– А ты насколько приехал? – спросила Мэгги. – Мама будет…

– Нет, – перебил Джонатан. – К десяти мне надо быть на аэродроме. Так что времени в обрез. Это будет наша тайна. Маме ни слова, договорились?

– Договорились, – кивнула Мэгги. Потом бросила на меня быстрый взгляд и добавила: – Ада тут давала Рут поездить верхом. Всё лето.

– Ну и хорошо, – сказал Джонатан. – Почему ж ей не ездить?

– Мама против, – сообщила Мэгги.

– Глупости. Тем более лошади простаивают. Им поупражняться только на пользу. Я напишу маме насчёт этого.

Утренняя дымка понемногу рассеивалась, и зелень полей начинала золотиться в первых лучах солнца. Куда ни глянь, всюду расстилались необозримые ряды картофельных кустов. В живой изгороди громко пели птицы. Подо мной с лёгкой грацией покачивался Обан – восхитительно изящный конь; я подобрала поводья, чтобы едва только чувствовать трензель у него во рту, и Обан приподнял шею, стал мягким, послушным в моих руках. А я разжала бёдра и стала следить за своим дыханием, чтобы оно оставалось ровным и спокойным.

– Видала? – бросил Джонатан сестре. – Ну и как мы могли такое упустить? – Он кивнул мне, а я улыбнулась. Всё это было так прекрасно, так неожиданно, так правильно – и наш тихий шаг, и поля, и конь подо мной…

Трах! Куст на обочине взлетел на воздух.

Никакой бомбы, просто из него внезапно выскочила куропатка. Куропатка, у которой в этом кусте было гнездо и которой очень не понравилось, что какие-то лошади подходят так близко. Она взлетела, кудахтая, забила крыльями и бросилась прямо в морду Обану.

Обан испугался и понёс.

На первом же прыжке меня чуть не сорвало, однако я ухватилась обеими руками за гриву и удержалась. Куст пропал с глаз в один момент. За спиной раздался визг Мэгги, Обан вытянулся. Он нёс меня всё быстрее и быстрее, отмахивая гигантские прыжки. Я согнулась пополам, как жокей, встала в стременах. Внутри – паника. Повод тащу на себя, но сил удержать коня не хватает, по крайней мере, когда он так несётся, вконец потеряв голову.

– Сядь в седло! – слышу, ревёт далеко позади Джонатан. – Держись!

От ветра слезятся глаза, кусты по обочинам слились в зелёную полосу. Дыхание спёрло в горле, каждый стук копыт отдаётся у меня в костях.

Мы летим.

Летим, буквально летим. Такую скорость Коржик не развил бы ни в жизнь. Обан – чистокровный верховой скакун, он создан для бега. Только вытянул шею дальше вперёд и отмахивает прыжки ещё длиннее.

И вдруг мой страх как рукой сняло. Обан летел, и я летела вместе с ним. Я летела. Летела! И это было самое лучшее, самое радостное чувство на земле.

Я опустила руки к гриве, отдала повод и расслабила кисти, чтобы они сами двигались вслед за головой коня. Вместо того чтобы пытаться его осадить, я дала шенкеля, и тогда Обан подобрал задние ноги, хорошенько ими оттолкнулся и помчался пуще прежнего.

Обан обожал мчаться. А я обожала мчаться на нём.

Я дала ещё шенкеля. Гикнула. Обан всё прибавлял скорости, пока полёт в прыжке не стал ровным, как ветер, и лёгким, как течение воды. Так же легко и ровно летела и я вместе с ним.

В тот день, когда нас эвакуировали, я смотрела в окно поезда и увидела девушку, которая скакала на лошади наперегонки с составом. Теперь я, как та девушка, неслась в галопе, смеясь, закинув голову назад, и ветер трепал мои волосы.

Я стала тем, кем мечтала.

Далеко-далеко на краю поля дыхание Обана – да и моё тоже – стало отрывистым. Я опустилась в седло. Обан перешёл на рысь, затем на шаг. От боков его валил пар, спина лоснилась от пота. Я повернула коня обратно, к Мэгги, Рут и Джонатану, которые в доброй версте от нас скакали в нашу сторону лёгким кентером.

– Ты как, в порядке? – крикнул мне издалека Джонатан. Я помахала ему рукой и провела ладонью по вспотевшей шее коня. «Молодец», – проговорила я коню. И себе мысленно добавила: «И ты молодец».

– Извини, – выдохнул Джонатан, подъезжая. – Ты точно в порядке? Это его куропатка напугала, хотя из-за чего он так упорно нёсся всё поле, ума не приложу…

– Из-за меня, – ответила я. – Я сама заставила его скакать быстрей.

– Серьёзно?

– Ага, – кивнула я. – Это было просто чудесно!

Рут с Мэгги рассмеялись.

– Ну, вот видишь, – сказала Мэгги брату. – А ты не верил.

– Не верил, – улыбнулся он ей.

Мы повернули назад, к дому, и пошли неспешно к конюшням, окружённые облаками пара от лошадиных тел.

– И всегда ты такая храбрая? – спросил меня Джонатан.

– Да разве это храбрая, – сказала я. – Просто… вначале получилось удержаться, а потом мы уже летели. Мы оба хотели так мчаться, вот и помчались.

Джонатан мельком заглянул мне в глаза и сказал:

– Ты знаешь, я рад, что приехал. Сегодня расскажу о тебе нашим ребятам на аэродроме. И твой пример поднимет им боевой дух. Обязательно.

Мне что-то не верилось, ну да не важно.

Коней мы поставили обратно без лишнего шума, никто не проснулся. Джонатан со своим товарищем уехали, а мы с Мэгги и Рут помыли лошадей, протёрли и просушили амуницию. Когда встал Фред, у нас уже была готова история, как якобы лошади освободились от привязи, как мы нашли их у нашего дома, согнали к конюшням и завели в денники. Уж не знаю, поверил ли Фред, но, во всяком случае, леди Тортон нас не выдал. А та нам поверила, как и Сьюзан.

Джонатан не хотел, чтобы кто-то узнал о нашем выезде, и я понимала почему. Это был его подарок нам, толика его личного внимания, предназначенная только нам с Мэгги и Рут. Ни леди Тортон, ни кто-либо другой не могли на это претендовать.

Да, такой вот был подарок. Самый лучший час в моей жизни.