Из всех наших «совиных» мест лучше всего мне работалось в долине реки Серебрянки. От Тернея туда рукой подать, и за эти годы я успел поплавать по реке на байдарке, обойти все ее окрестности до самого побережья, не раз наткнуться на следы тигров и медведей{134} на склонах холмов, окаймлявших долину. Поэтому я испытал разочарование, когда после молниеносного успеха на Фате мы вдруг не смогли поймать на Серебрянке даже рыбы для садков. Целых три дня я удрученно бродил по льду реки в ярко-красной куртке и резиновых болотных сапогах, закинув ледобур на плечо и с удочкой в руке. После того как я набурил множество лунок, потратил впустую уйму времени, но так и не поймал ни одной рыбешки, стало понятно, что дело тут не только в явном отсутствии у меня навыков подледной ловли. Я стал спрашивать у жителей Тернея{135}, почему не клюет, и они в один голос отвечали, что Серебрянка в это время года пустеет подобно городу-призраку из-за миграции рыбы на короткие расстояния. Мы с Катковым решили, что надежнее всего вернуться к Анатолию на Туньшу и наловить рыбы у него в проруби. Нам нужно было пробежать те самые 800 метров от дороги по накатанной лыжне с пустыми руками, сразу кинуться назад с ведрами, полными речной воды и живой рыбы, а потом немедленно вернуться на машине на Серебрянку и выпустить приманку в наши садки.

Каждая поездка приносила нам не меньше 40 рыбешек, а Анатолий радовался неожиданной возможности пообщаться, пока мы часами сидели над лункой, поигрывая мормышкой. Но дорога между двумя участками занимала много времени, и Катков заполнял наши поездки громкой музыкой. Он испытывал какую-то особую любовь к сборникам русских песен на темы волков, которые мы слушали всю первую неделю. Наконец я не выдержал и стал копаться в бардачке, подыскивая что-нибудь на замену, но вариантов было немного. Оказалось, что хриплые, протяжные завывания вкупе со словами вроде: «Ты можешь думать, что я пес, но я на самом деле волк», можно выносить, когда в качестве альтернативы выступают танцевальные ремиксы на любовные баллады группы The Carpenters.

Если не считать напряженных поездок на машине, то можно сказать, что бóльшую часть дня я проводил в медитациях и физических тренировках. Бег на лыжах по речным долинам и таскание ведер с водой и рыбой не прошли для меня даром. Я пребывал в лучшей за последнее время физической форме и не терял бодрости духа. Прошлые полевые сезоны выдались тяжелыми, зато я изучил обстановку в местах отлова птиц, познакомился с самими филинами и освоился с нашей методикой установки ловушек. Теперь я был спокоен за сам процесс и понимал: все, что мне нужно, – это терпение и рыба, остальное придет само собой. Я знал, что мы стараемся не зря: рыбные филины как вид нуждались в праве голоса, и мы со своими попытками выведать их секреты обеспечивали им это право.

Целых два дня рыбный филин ничем не выдавал своего присутствия, и вот, наконец, он оставил следы буквально в метре от нашего садка, когда прилетал поохотиться. Тем не менее ему не удалось выловить из него рыбу, так как суровые ночные морозы сковали садок льдом, перекрыв доступ к нашей видимой и ускользающей приманке. Мы предполагали, что следующей ночью филин снова прилетит сюда на разведку, и поэтому установили камеру, плотно обмотали ее хлопчатобумажным ватином, между слоями которого положили самонагревающиеся одноразовые грелки для рук, надеясь, что это убережет прибор от промерзания. Затем мы при помощи 20-метрового провода соединили камеру с монитором, находившимся в нашей укромной засаде. Примитивный пульт дистанционного управления позволял нам приблизить картинку, при этом повернуть камеру было невозможно, но для наших целей этого вполне хватало. Мы могли проследить за его приближением, затем увеличить изображение, рассмотреть меточные кольца и определить, кого нам предстоит поймать.

Необходимость ждать в палатке раздражала нас обоих: Катков то и дело пытался заговорить со мной шепотом, я же снова и снова умолял его помолчать. К счастью, вскоре мы оба умолкли в трепетном предчувствии. После совсем недолгого ожидания в уголке монитора появился темный силуэт, приземлившийся в снег высоко на берегу реки. Его появление выглядело несуразно, будто терзаемого страхом сцены актера толкала в круг света чья-то невидимая рука. Рыбный филин замер на мгновение, чтобы оценить обстановку и успокоиться, а потом начал протискиваться сквозь снежные волны к плоской кромке льда и садку с рыбой. Я приблизил изображение и по меточному кольцу понял, что перед нами самец с Серебрянки. Постояв еще немного в нерешительности, филин выгнул шею, принял позу готовящегося к броску тигра и пристально посмотрел на рыбу. Потом вдруг сделал скачок лапами вперед, расправил крылья над головой и, словно ныряющая скопа, прыгнул в реку прямо у берега, где вода едва скрывала его лапы. Комичное зрелище: все равно что наблюдать за подготовкой ныряльщика к прыжку с вышки, а потом увидеть, как он шагнул в лягушатник. Я интуитивно ждал чего-то более мощного от самого крупного филина в мире. Мне уже доводилось видеть, как охотится рыбный филин – в прошлом году на Сайоне самец поймал рыбу и скормил ее самке, – но тогда мои наблюдения были несколько абстрактными, поскольку птиц скрывала тень. А теперь я словно переключился с черно-белого монитора на экран с высоким разрешением. Филин был отчетливо виден в свете нашей инфракрасной камеры.

Он приземлился в садок. Еще несколько раз медленно взмахнув распростертыми крыльями, сложил их и прижал к спине. Я понял, в чем эффективность предложенного Катковым метода: ловушка срабатывала только тогда, когда птица решительно нацеливалась на убийство и оказывалась обеими лапами в силках. Рыбный филин стоял в неглубоком садке еще какое-то время, погрузив лапы под воду, и смотрел по сторонам, словно желая убедиться, что за ним не следят. Когда он поднял одну из лап, когти сжимали извивающегося лосося. Он наклонился, приблизив рыбу, и убил ее, несколько раз ловко клюнув в голову. Потом медленно проглотил ее целиком, подергиваясь и запрокидывая голову к небу. Филин внимательно вглядывался в воду, которая омывала его лапы, прежде чем наброситься на очередную рыбешку. На этот раз он вышел со своей добычей на берег, съел ее, расположившись к нам спиной, а потом развернулся и направился обратно к реке.

Зачарованные, мы наблюдали за самцом с Серебрянки, который задержался у нашего садка с приманкой почти на шесть часов. Мы удобно устроились в палатке, а Катков прихватил с собой большой термос с горячим чаем. Из-за шума реки филин все равно не услышал бы, как мы шевелимся или перешептываемся по поводу увиденного. И тут вдруг я понял, что в эту же самую минуту подобные сцены разыгрываются по всей Северо-Восточной Азии. От Приморья до расположенного в 2000 километров к северу от него Магадана и даже в Японии немногочисленные сородичи нашего филина стоят вот так же, ссутулившись, где-нибудь у замерзшей речки. Эти груды перьев с когтями стойко переносят мороз и, неподвижно стоя у воды, сосредоточенно ждут, когда блеснет в воде рыба или ее присутствие выдаст рябь на воде. У меня было такое чувство, будто они делятся со мной своей тайной. К двум часам утра рыба иссякла. Уже после того, как филин полностью очистил садок, он продолжал еще больше часа оставаться на берегу, пристально вглядываясь в прямоугольник из стальной сетки и дерева, словно гадал, когда же этот волшебный рыбный ларец снова побалует его вкусненьким. Мы решили, что поставим ловушку к следующей ночи.

Чтобы как следует подготовиться к нашей операции, нам пришлось еще раз съездить на Туньшу и наловить рыбы, поменять аккумулятор, от которого работала камера, на новый, вернуться на Серебрянку до прихода темноты, установить ловушку, а после ждать в засаде возвращения филина. Кажется, ничего особенного, но на деле настоящее испытание.

Из Тернея мы поехали прямиком в долину реки Туньши, добежали на лыжах до сторожки Анатолия, наловили рыбы и перевезли ее на Серебрянку. Ближе к вечеру все было готово – мы укладывались в расписание. Но по пути в Терней наш домик на колесах, как назло, заглох. В шести километрах от поселка у нас закончился бензин. Я знал, что Сергей уже едет в Терней на ГАЗ-66, чтобы забрать нас с Катковым и отправиться на Амгу, где нас ждали неотложные дела. Оставалась всего одна ночь: если мы упустим этот шанс, то вряд ли получим его вновь.

Катков остался рядом с автомобилем в надежде, что кто-нибудь остановится и одолжит ему воронку, шланг и немного бензина, а я стал ловить попутку до Тернея. Ни одна из проехавших мимо машин не остановилась, что меня немного удивило. Я привык путешествовать по этим краям автостопом; в теплые месяцы специально одевался так, чтобы не отличаться от тернейских рыбаков, водители лесовозов с удовольствием брали их себе в попутчики, чтобы узнать, где какая рыба клюет. Большинство из них не скрывали разочарования, услышав, что я гоняюсь за обладателями перьев, а не плавников.

Все время, пока я пешком добирался до Тернея, а потом поднимался в гору к Сихотэ-Алинскому исследовательскому центру, я нес в руках чрезвычайно тяжелый автомобильный аккумулятор, от которого работала видеокамера. Я шел несколько часов и, лишь добравшись туда, сообразил, что мог оставить старый аккумулятор в автомобиле и взять свежий из хранившихся в Тернее запасов; я зря тащил его с собой целых шесть километров. Но я плохо соображал в тот момент и понадеялся, что поймаю попутку.

Времени было в обрез, оставался всего час до сумерек. Я схватил новый аккумулятор и побросал кое-какие приспособления для ловли птиц в вещмешок. Дальше мне предстояло взять канистру и отправиться с ней на автозаправку, которая находилась в шести километрах от исследовательского центра, на другом конце поселка, и только потом ехать назад, к неподвижному домику на колесах. Я попробовал дозвониться до знакомых, но никто из них не брал трубку. Наконец мне ответил парень по имени Гена. Некоторое время он участвовал в проекте по сохранению амурских тигров и однажды помогал мне следить за рыбными филинами, а теперь работал в Тернейском леспромхозе. С изумлением выслушав мою пламенную речь, он согласился помочь. Он сгонял на заправку за топливом, а потом вернулся за мной и отвез к «домику».

Мы добрались до Каткова уже под покровом ночи. Пока он разворачивался на внедорожнике, я пожал Гене руку и сказал, что должен ему пива в благодарность за помощь и денег за топливо. Тот с улыбкой отмахнулся, говоря, что только рад этому приключению. Мы с Катковым вернулись на реку, и, когда расставляли ловушку, где-то у гнездового дерева начали перекличку филины. Времени у нас было впритык. Как только птицы смолкнут – а это могло произойти в любое мгновенье, – самец почти наверняка полетит к садку проверить, не появилась ли в нем рыба. Зная, что в такой суматохе наверняка допущу какой-нибудь промах, я по два-три раза проверял узлы и размещение ловушек и о том же просил Каткова. На вид все было хорошо. Утопая в снегу, мы побежали прятаться в расположенную неподалеку засаду.

Задыхаясь от нахлынувшего адреналина, мы забились в палатку, а вдалеке тем временем продолжали кричать филины. Они ухали с интервалом в шесть секунд, и, когда минута тишины переросла сначала в две, а потом в пять, мы поняли, что пошел обратный отсчет. Самец отправился на вечернюю охоту. Мы прислушивались, не выдаст ли гул рассекаемого воздуха приближения филина. На сей раз мне не пришлось призывать Каткова вести себя тише: он, как и я, всерьез выложился ради этого момента.

Когда на мониторе возникло зернистое изображение филина, я напрягся. Поскольку шелеста крыльев слышно не было, я предположил, что он парит над рекой. Сердце гулко стучало в ушах. Птица опустилась на берег и, секунду помедлив, устремилась к садку. Мы услышали, как метрах в двадцати от нас просвистела резинка, служившая спусковым механизмом для западни, но филин на экране отпрянул на берег и присел, оглядываясь по сторонам, – он напугался, но в ловушку, похоже, не угодил. Если бы это произошло, то он, скорее всего, сразу обратил бы внимание на опутавшую лапы леску и стал бы ее клевать. А между тем наш филин не спускал с садка глаз. Мы сидели затаив дыхание. Вдруг Катков указал на монитор: на фоне белого снега было отчетливо видно, как к лапе филина тянется нить, – мы его поймали! Расстегнув с шумом палатку, вздымая брызги снега, мы ринулись к реке и увидели, как резиновая пружина притягивает назад к земле хлопающего крыльями самца. Самец с Серебрянки был наш, и теперь у нас было два регистратора данных, собирающих информацию.

Назавтра к вечеру в Терней приехали Сергей, Коля и Шурик. Хотя ГАЗ-66 недавно основательно отремонтировали, в том числе поставили новый двигатель и полностью перестроили жилой отсек, в течение следующих суток одна за другой случились три крупные поломки. Это отсрочило наш отъезд. Поскольку я мало что смыслил в машинах и их ремонте, я не мог в полной мере представить себе масштаб проблем, зато мог оценить серьезность ситуации по тому, каких усилий стоило их разрешить. Немного повозившись, мы разобрались с первой проблемой, со второй удалось справиться при помощи куска проволоки, а для решения третьей требовалась новая деталь, которую нам никак не удавалось найти даже в радиусе 150 километров от Тернея. К тому же был праздничный выходной – Международный женский день{136}, – поэтому большинство магазинов не работало.

Международный женский день традиционно отмечается 8 марта и с 1917 года считается одним из главных государственных праздников в России. Хотя он имеет статус международного и отмечается по всему миру, с особым размахом его празднуют в России, бывших советских республиках и коммунистических странах вроде Кубы. Мужчинам в этот день, который здесь все называют просто «Восьмое марта», полагается заваливать любимых женщин цветами, конфетами и напыщенными восхвалениями. Порой выражения признательности звучат настолько преувеличенно, что их не так-то просто перевести на язык другой культуры. Примером тому недавний случай в Университете Висконсина. Российские студенты приехали туда в Международный женский день и поздравили своих американских ровесниц, пожелав им нарожать побольше детей и поблагодарив за терпеливое отношение к сильному полу. Девушки обиделись не на шутку и, не зная, как реагировать, чуть было не заявили о сексуальных домогательствах со стороны русских.

Теперь, когда в центре всеобщего внимания оказался прекрасный пол, нам пришлось срочно искать в Тернее какой-нибудь старый ГАЗ-66, чтобы достать из него нужную запчасть и поскорее выбраться из поселка. Пока Сергей, Коля и Шурик занимались ремонтом грузовика и поиском запчастей, мы с Катковым отправились на Туньшу проверить, не выводит ли в этом году местная пара потомство. Когда мы оставили внедорожник в канаве, куда свернул с дороги Катков, назвав это стоянкой, и поехали на лыжах через всю долину к гнездовому дереву, начался сильный снегопад. Дул пронизывающий ветер, падал мокрый, тяжелый снег, а вдобавок ко всему мои растрескавшиеся лыжи не выдержали такой нагрузки и одна из них сломалась примерно на полпути через пойму реки. Мы шли дальше, и Катков терпеливо ждал, пока я догоню его, пробираясь через сугробы с лыжами на плече. Птиц в гнезде не оказалось: либо они вообще не высиживали птенцов в этом году, либо облюбовали другое дупло. На обратном пути к шоссе погода стала еще хуже. Возвращаясь в Терней в белом мареве метели, мы слушали причитания The Carpenters об утраченной любви, и я спросил у Каткова, нет ли у него случайно песен про волков.