После всех неприятностей в начале сезона заканчивался он на удивление удачно. Из четырех филинов трое были пойманы в течение пяти суток – неожиданное везение, если учесть, что днем температура часто поднималась выше нуля. Скоро на смену снежным метелям пришли ливни, возвестившие о конце сезона отлова. В дополнение к тем трудностям, которые с наступлением оттепели мы все чаще испытывали на дорогах, реки стали мутными от паводковых вод, и филины больше не могли видеть приманку в садке.

Последние месяцы выдались на редкость тяжелыми. В прошлом я не раз принимал участие в отлове диких животных: проверял расставленные на тигров и рысей западни и сотнями вытаскивал птиц из паутинных сетей. Но при тех обстоятельствах существовали устоявшиеся протоколы, основанные на многолетнем опыте. Кроме того, тогда я был всего лишь полевым ассистентом или добровольцем и спрос с меня был невелик. Если вдруг случалась неприятность – тигр ломал клык или ястреб выхватывал из сети редкую птичку, – я не испытывал чувства вины. Однако на этот раз ответственность за проект, а главное – за жизни филинов, которые находятся на грани исчезновения, лежала полностью на мне. Из-за поставленной второпях ловушки филин вполне мог остаться без лапы. А если бы мы устроили западню слишком близко к прибрежным кустам, то, угодив в нее, птица, вероятнее всего, сломала бы крыло в попытке высвободиться. Пока она находилась у нас в руках, могло произойти множество неприятностей, да и отпускать ее нужно было крайне осмотрительно. Во время полевого сезона у меня в голове постоянно крутились все эти мысли, и подобные стрессовые факторы сказались на моем физическом и психологическом состоянии: я терял вес и плохо спал.

Поэтому я испытал некоторое облегчение, когда мы достигли поставленной на год цели и очередной этап работы завершился. Зима сменилась весной, а мы, в свою очередь, переключились на мониторинг. Мы с комфортом ночевали в Тернее, ели горячую пищу и в положенное время, регулярно парились у Джона в бане. Без лишней суеты мы ездили в долины рек Серебрянка, Туньша и Фата, собирали там данные о перемещениях филинов с маячками и вычисляли их местоположение методом триангуляции. Периодически мы останавливали автомобиль где-нибудь возле дороги, проходившей параллельно занимаемому рыбным филином участку, настраивали приемник на соответствующую этому филину частоту и медленно водили в воздухе большой металлической антенной, похожей на рога оленя, чтобы поймать самый сильный сигнал маячка. Однако мы понимали, что такая практика, обычная при изучении живой природы, не в меньшей степени представляет собой искусство, чем науку. Если филин сидел где-нибудь на краю долины, сигнал эхом отражался от близких склонов и маскировал точное расположение птицы. Полученные в этом случае координаты оказывались неточными – плюс-минус несколько сотен метров, – и мы вряд ли могли понять по ним, где именно находится филин. Когда филин спускался с дерева к реке, чтобы поохотиться, сигнал ослабевал, и казалось, что птица находится намного дальше.

Я чувствовал себя неловко, размахивая штуковиной, похожей на произведение аутсайдерского искусства, когда проезжавшие мимо лесорубы и рыбаки сбрасывали скорость, чтобы взглянуть на меня. Но жители Тернея давно привыкли к тому, что ученые отслеживают тигров при помощи подобных приборов, поэтому здесь в отличие от других районов Приморья наши действия, скорее всего, не вызывали у людей недоумения. На самом деле при виде наших антенн народ думал именно о тиграх, и те немногие, кто видел нас, рассказывали об этом друзьям и близким. В последующие несколько недель мы служили достопримечательностью на дорогах, когда ходили с «волшебной лозой» в поисках филинов, а не воды. В конечном итоге по Тернею поползли слухи, что в долину реки Туньши пришли полчища тигров, и тем рыбакам, что держат путь в ту сторону, стоит прислушаться к предупреждению. Кроме того, мы ходили по лесу с антеннами, после чего я проникся еще большей симпатией к обитавшим там оленям и лосям: я часто вспоминал их, когда пробирался сквозь подлесок, то цепляясь рогатой конструкцией за ветки, то задевая ею кусты, и удивлялся тому, как ловко удается парнокопытным ускользать от тигров и охотников, когда они мчатся по речной долине с таким убором на голове.

Вся эта работа была для нас в новинку, и мы надеялись, что первичный сбор данных поможет выявить наиболее важные для филинов места. Так и получилось. В итоге у нас появились сотни новых координат, которые мы загрузили в навигаторы, прежде чем отправиться бродить по лесам и рекам, расположенным на территориях наших филинов, чтобы получше узнать ту среду, где они проводят бóльшую часть времени, и ту местность, которую птицы считают своим домом. Мы нашли участки реки, где они ловили рыбу, и сучья деревьев, на которых они сидели в часы дневного отдыха. Близ Туньши мы сколотили лестницу из тонких, длинных ивовых стволов, и отправились с ней на другой край долины, к гнездовому дереву. В гнезде мы нашли одно белое яйцо{111}, примерно на 20 % крупнее куриного. Яйцо выглядело удручающе обыкновенным для такой диковинной птицы, как рыбный филин.

Когда лес сменил свой строгий серый наряд на веселое зеленое платье, мы с Сергеем устроили прощальный ужин, и в середине апреля я отправился во Владивосток, где на автовокзале меня встречал Сурмач. Я провел у него несколько дней, рассказал о том, как прошел сезон, и обговорил с ним планы на будущее. Мы прикинули, что в Тернее должны работать несколько полевых ассистентов, собирающих данные о передвижениях филинов в мое отсутствие, но найти таких сотрудников оказалось непросто. Оборудование, которое мы использовали, предположительно могло отслеживать тигров, поэтому нам нужны были люди, которым можно доверять. А поскольку работа предполагала частые поездки в любое время дня и ночи, было важно, чтобы полевые ассистенты имели неограниченный доступ к транспорту. В таком глухом поселке, как Терней, лишь немногие жители владели собственным автомобилем, и с учетом всех этих требований количество кандидатов сократилось до нескольких человек, при этом далеко не всех их прельщала перспектива бодрствовать по ночам и гулять по темному лесу.

Кроме того, мы с Сурмачом начали обсуждать планы отлова птиц в будущем, но закончить этот разговор нам удалось только много месяцев спустя, так как я улетел назад в США. Я намеревался вернуться в Россию в феврале 2008 года, и поскольку мы уже поймали трех филинов из разных пар близ Тернея, то предполагали сосредоточить усилия в окрестностях Амгу. Вернувшись в Сент-Пол, я прослушал в Университете Миннесоты курсы по ландшафтной экологии, по правовому регулированию дикой природы и по управлению лесным хозяйством. Мне нужно было не просто узнать, куда летают филины, но и понять, зачем они туда летают, а потом на основе этой информации составить план по их сохранению с учетом особенностей лесов Приморья и местной промышленности.

Каждый месяц я получал информацию от Сурмача и полевых ассистентов, которые прилежно собирали данные о передвижениях рыбных филинов. Но новости приходили не только хорошие. Осенью 2007 года Сергей откликнулся на рассказ одного охотника из Тернея, который хвастался тем, что выстрелил в огромного филина и убил его. Сергею удалось отыскать стрелявшего, совсем еще юношу, за которым, несмотря на его юный возраст, в поселке закрепилась репутация браконьера. И действительно, при встрече он первым делом сказал Сергею, что у него есть медвежьи желчные пузыри по отличной цене{112}. Сергей попробовал перевести разговор на филинов, но парень сделал вид, что ничего не знает. В ответ Сергей проявил настойчивость и убедил его в том, что наш интерес чисто научный и не имеет отношения к правосудию: мы просто хотим знать, не рыбный ли это филин и если так, то не одна ли из наших птиц. Парень признался, что убил филина, и отвел Сергея в долину реки Серебрянки, немного южнее территорий наших подопечных, где лежали изъеденные временем и животными останки птицы. Сергею удалось найти крыло, ногу, простреленный череп и целый ворох перьев. Это был рыбный филин. Меточное кольцо на ноге отсутствовало, и парень, которому теперь незачем было скрывать от нас информацию, сказал, что наверняка обратил бы внимание на его наличие, когда застрелил птицу. Сергей спросил, зачем он это сделал, и браконьер ответил, что просто воспользовался случаем: он искал свежую наживку для расставленных на соболя ловушек, и тут ему на глаза попался этот филин. Меня передернуло от отвращения. Вместо того чтобы свернуть шею курице у себя во дворе, парень застрелил редкую птицу – и все ради нескольких кусочков мяса. Он не знал, что рыбные филины находятся под угрозой исчезновения, пока Сергей не сообщил ему об этом, но это известие, похоже, не произвело на него большого впечатления: бесплатная наживка всегда к месту, ведь за каждую шкурку соболя дают по десять долларов.

Если это не был один из наших филинов, то откуда он прилетел? Насколько мы знали, в районе Тернея жило всего два филина без меточных колец: самка с Серебрянки и самка с Туньши. Была ли мертвая птица одной из них? Эта новость смутила и расстроила меня, но я ничего не мог поделать, будучи на другом конце света. В декабре у меня появился новый повод для тревоги: я по-прежнему находился в Миннесоте и собирался вернуться в Россию только через несколько месяцев, а тем временем ситуация там серьезно ухудшилась. Несмотря на неоднократные попытки определить местонахождение наших филинов, полевые ассистенты сообщали, что передатчики молчат. Технология считалась вполне надежной – срок службы приборов исчислялся годами, – да и если бы проблема была в самих датчиках, то вряд ли они прекратили бы работать все разом. И как я ни старался гнать прочь печальную мысль, вертевшуюся в моей голове, единственным логичным объяснением происшедшего было то, что все четыре рыбных филина погибли. Когда в феврале 2008 года я прилетел в Россию, моей главной задачей было разгадать эту тайну.

Я присоединился к команде Сергея и его полевых ассистентов – Шурику, который ездил с нами в экспедицию на Самаргу в 2006 году, и Анатолию Янченко, для которого этот сезон был первым; для начала мы объехали территории рыбных филинов близ Тернея, надеясь поймать сигнал и услышать их крики. Янченко, лысого циничного сокольника 56 лет, Сурмач нанял только для того, чтобы тот помог нам с отловом птиц в первые недели сезона. Двадцать четыре года своей жизни Янченко провел в угольных шахтах Чукотки{113} – без сомнения, мрачное сочетание места и профессии, что, по-видимому, и сделало его неисправимым пессимистом и противником любого риска. Мне нравился этот человек, и я слышал, что он хорошо умеет ловить хищных птиц, но компаньоном он был суровым.

В окрестных лесах Тернея везде, где прошлой весной я ловил стабильный сигнал маячков, приемник издавал хриплое потрескивание. Сердце тревожно сжалось: филины и правда исчезли. Я задержался на Туньше до прихода сумерек, вопреки всему надеясь, что случится чудо и я услышу птиц, но вместе с тем не особо на это рассчитывая. Я был сам не свой от беспокойства: исследовательский проект вот-вот грозил закончиться провалом, а на мне, возможно, лежала вина за смерть четырех редких птиц.

Но все эти мысли мгновенно рассеялись в ранних сумерках, когда, стоя на обочине лесной дороги, я услышал дуэт пары с Туньши. Их мощное уханье глубокими, звучными волнами прокатывалось по зимнему лесу. Я знал, что рыбных филинов можно услышать, только если делать это в строго определенное время и при идеальных условиях – наши полевые ассистенты просто упустили это из виду. Крики доносились издалека, с другого края речной долины, от самого подножья гор, где, как мы знали, находилось их гнездовое дерево. В сгущающейся темноте зимнего вечера я несколько минут слушал с улыбкой на лице, как филины сообщают всем, кто их слышит, что они живы. Затем, вспомнив вдруг про отсутствие сигнала, я достал из кармана приемник и включил его. Даже теперь, когда филины заухали, я не услышал ничего, кроме помех. Птицы оказались живы – по крайней мере эти две, – но наш проект все равно оставался под угрозой. Мне нужно было понять, почему датчики перестали работать.

Мы потратили еще несколько дней на то, чтобы обследовать окрестности Фаты и Серебрянки, прислушиваясь и присматриваясь к признакам жизни. Мы услышали перекличку пары с Серебрянки, но снова не смогли поймать сигнал, хотя находились всего в нескольких километрах от издававших крики птиц. Приборы были мощные, и мы вполне могли поймать их сигнал на таком расстоянии. Под вопросом оставалась только судьба филинов с Фаты, поэтому мы с Янченко поехали на разведку к сторожке Анатолия, которая стояла у слияния Фаты и Туньши.

Анатолий встретил нас радушно. Он знал, что сезон наблюдений за филинами длится с февраля по март, и ждал нашего возвращения. В сторожке было прибрано, стены и потолок покрывал свежий слой белой краски. Прошлой осенью горбуши в Туньше заметно прибавилось, и Анатолий был весь в работе: от коптильни шел густой, вязкий аромат, а под обращенными к солнцу карнизами крыши висели и вялились ряды красных разделанных тушек. Я заметил, что от обветшалой пагоды, стоявшей на высоком каменистом берегу Туньши, ничего не осталось. По словам Анатолия, ее разрушило и смыло во время последнего летнего тайфуна.

За чаем Анатолий рассказал нам, что всю осень и зиму регулярно слышал крики обитавших на Фате филинов, причем иногда совсем близко, у скалистого выступа на противоположном берегу реки, где прошлой зимой я нашел несколько перьев. Случалось, один из филинов даже ухал на крыше сторожки. При воспоминании об этом Анатолий рассмеялся: тогда птица издала внезапный и громоподобный звук, который, казалось, шел со всех сторон, отчего он тут же проснулся и вскочил с кровати.

Известие о том, что филины никогда не исчезали надолго, обнадеживало и говорило о постоянстве пар. Мы слышали тех самых птиц, которых поймали в прошлом году. Неужели приборы вышли из строя? И чьи тогда останки Сергей собрал осенью 2007 года? Все известные нам территории, похоже, были заняты. Вряд ли за последние несколько месяцев исчезли сразу четыре меченые птицы, а им на смену появились новые – особенно если учитывать высокую продолжительность жизни этих птиц, их территориальное поведение и тот факт, что молодняк достигает половой зрелости только к трем годам{114}. Если мы все же слышали крики новых филинов, значит, одна из птиц (а может, даже обе) умерла или куда-то исчезла, а ей на смену тут же прилетела другая взрослая особь. Чтобы эта гипотеза была правдивой, поблизости должна быть большая популяция непарных рыбных филинов, ожидающих, когда освободятся эти территории. Такой сценарий{115} возможен в некоторых частях острова Хоккайдо в Японии, где благодаря решительным усилиям по сохранению вида численность рыбных филинов восстанавливается и в некоторых местах готовых к размножению птиц больше, чем гнездовых участков. Но нам не удалось обнаружить такого количества зрелых особей в Тернейском районе. Другой сценарий, при котором все маячки разом вышли из строя, казался столь же неправдоподобным. Единственный способ наверняка узнать, что произошло, поймать одну или нескольких птиц на тех же участках. Начинать следовало с Фаты, где обе птицы – и самец, и самка – были мечеными и отлов любой из них дал бы нам некоторые ответы. Но мы всерьез опасались, что повторный отлов птиц окажется непростой задачей. Некоторые животные начинают вести себя осмотрительнее после того, как один раз попадут в ловушку, и вновь заманить их в западню становится довольно сложно. Амурские тигры, к примеру{116}, за километр обходят стороной то место, где их когда-то поймали, даже если с тех пор прошло уже много лет. Станут ли и рыбные филины теперь шарахаться от ловушек?