Янченко мастерски пользовался сетью «дхо-газа» (dho-gaza), главным рабочим инструментом ловцов хищных птиц{117}, и я обрадовался, что увижу ее в действии. Сама ловушка представляет собой тончайшую, едва заметную глазу сеть из черной нейлоновой лески размером примерно два на два метра, которую натягивают так, чтобы преградить пернатому хищнику путь к приманке. Иногда в качестве приманки сажают другого крупного хищника{118}, вроде виргинского филина, тем самым подстрекая хозяина к защите своей территории. В других случаях роль приманки выполняет обычная добыча хищников{119} – какой-нибудь мелкий грызун или голубь; такую тактику часто применяют для ловли мигрирующих птиц, которые ищут, чем бы подкрепиться в пути. За пришитые к уголкам сети кольца ее натягивают между двумя шестами при помощи закрепленных на них тонких и гибких проволочных крючков. Благодаря хлипкости крепления сеть отстегивается и опутывает любого, кто врезается в нее на скорости, например крупного хищника, за секунду до того, как он настигнет жертву. К одному из нижних углов сети привязана веревка с грузом, поэтому, запутавшись, птица не сможет далеко уйти.

Поскольку нам нужна была приманка, Янченко без особых трудностей поймал в Тернее двух сизых голубей, просто наведавшись в чужой сарай и своровав их.

– Они никогда не ждут от вас подвоха, потому-то их так легко поймать, – объяснил он.

Когда он отдернул красный брезент, прикрывавший кузов его пикапа, под которым обнаружилась маленькая проволочная клетка и пакет птичьего корма, я понял, что он подготовился основательно. Заниматься похищением голубей ему было не впервой.

Вернувшись в лес к Анатолию, мы с Янченко встали на лыжи и покатили вверх по реке, к тому месту, где в прошлом году стояли ловушки; я вспомнил о гнетущем напряжении, которым сопровождались наши первые попытки поймать филинов, и о последовавшей затем безудержной радости. Янченко вез с собой одного из голубей, с довольным видом зажав его под мышкой. Хотя рыбные филины – известные охотники до водной живности, Янченко уверял, что птицы не упустят легкой добычи, особенно в голодные зимние месяцы. У самой воды, неподалеку от того места, где мы ловили птиц в прошлом году, лежало поваленное дерево, оголенные корни которого, по всей видимости, служили рыбному филину наблюдательным постом. Янченко отмерил шагами 20 метров, привязал к лапке голубя кожаный ремешок с вертлюжком на конце, прибил его к земле при помощи колышка и насыпал вокруг птичьего корма. Голубь мог свободно ходить вокруг, не слишком удаляясь. Мы немного постояли, наблюдая за тем, как серый сорокопут преследует какую-то пташку в ветвях деревьев над нами, а потом натянули тончайшую сеть между корнями дерева и голубем. Сначала птица следила за нами с некоторым любопытством и подозрением, а потом принялась ходить кругами и клевать корм. Я прикрепил передатчик на самый край сетки, и мы отправились ждать в сторожку. Если бы сеть дернулась, мы немедленно узнали бы об этом.

Пока Янченко и Анатолий знакомились поближе за чашкой чая, приемник стоял на столе, то и дело прерывая наш разговор приглушенным потрескиванием. Анатолий, все такой же эксцентричный, как и год назад, заверял нас, что расположенная неподалеку от сторожки гора внутри полая и населена людьми в белых одеждах. Достаточно вырыть тоннель глубиной 12 метров – и попадешь в анклав, жители которого охраняют пещеру с подземным водоемом – источником той самой живой воды, что Анатолий набирает в ключе на склоне горы. По его словам, когда-то давно существовала лестница, которая вела из храма на горе к водоему, но этот проход давно закрылся. Я слушал рассказ и внимательно следил за реакцией Янченко, однако тот умело скрывал свои мысли за бесстрастным выражением больших, глубоко посаженных карих глаз.

– Двенадцать метров – не так уж и глубоко. Почему бы тебе самому не вырыть такой туннель? – спросил он низким монотонным голосом.

Выражение его лица при этом не изменилось, и я так и не смог понять, старается ли он тем самым нарушить неловкое молчание, подтрунивает над Анатолием или задает вопрос серьезно.

– Неглубоко? – взвился Анатолий. – Вырыть двенадцать метров? Ты что, шутишь?

И тут сработал закрепленный на ловушке передатчик. Сумерки наступили не больше 15 минут назад. Я подумал, что это слишком уж просто и тревога, вероятно, окажется ложной, и тем не менее мы с Янченко выбежали из дому, нацепили лыжи и помчались к реке. Там, на снегу, лежала птица, плотно обернутая сетью, словно сигара, – она запуталась в дхо-газа, когда на полной скорости влетела в ловушку. Это был рыбный филин, и, судя по меточным кольцам, самец с Фаты. Нетронутый голубь смирно стоял вдалеке, натянув до предела веревку и спокойно глядя на происходящее. Я держал хищника, пока Янченко распутывал его, а тот, как и год назад, вел себя покорно. Он прибавил в весе. Теперь он весил ровно 3 килограмма – на 250 граммов больше, чем прошлой зимой. Сначала я подумал, что датчик пропал, но когда просунул пальцы под густое оперенье птицы, то нащупал его там, у самой кожи. Когда я раздвинул перья, чтобы осмотреть прибор, то сразу понял, в чем причина отсутствия сигнала: на датчике виднелись глубокие, оставленные клювом царапины, а антенна полностью отсутствовала – птица вырвала ее из корпуса. Целых девять месяцев филин искал слабое место прибора. Датчик был бесполезен и для него, и для нас. Мы перерезали ремешки, удерживавшие устройство. У нас с собой были запасные датчики, но той же самой модели, и установка нового прибора привела бы к той же проблеме. Мы приуныли, но выбора не было, так что мы отпустили птицу и принялись обдумывать следующий шаг.

Одни птицы чаще других попадают в определенные виды ловушек, точно так же по-разному пернатые реагируют на датчики. Некоторые хищники, вроде виргинского филина, стремятся перекусить ремешки, чтобы поскорее освободиться от устройства, в то время как другие не обращают на него никакого внимания. Так, в 2015 году в Испании проводили телеметрическое исследование{120} черных коршунов, и только одна из сотни с лишним птиц сняла с себя маячок. Похоже, мы выяснили, как поступают с прибором рыбные филины: они отрывают антенну. Как же отслеживать их передвижения, если они ломают приборы? Такой поворот событий существенно тормозил нашу работу.

После того как мы отпустили филина, я провел небольшой эксперимент, чтобы понять, на каком расстоянии можно засечь передатчик без антенны. Я привязал поврежденный прибор к дереву на опушке леса неподалеку от домика Анатолия, включил приемник и стал медленно удаляться от датчика до тех пор, пока его сигнал не смолк. Я отошел от него метров на пятьдесят, и это было максимальное расстояние, на которое стоило рассчитывать в случае со сломанным устройством. К сожалению, рыбные филины редко подпускают к себе человека так близко, и, если бы мне все же удалось оказаться в пятидесяти метрах от птицы, я, вероятнее всего, увидел бы его. Можно было только предположить, что датчики на птицах с Фаты, Серебрянки и Туньши не работали по той же причине.

К счастью, решение, по крайней мере частичное, было у меня наготове. Еще до того, как стало известно, что филины сами вывели датчики из строя, я знал, что не смогу установить такие устройства на филинов в окрестностях Амгу. Использование датчиков требовало физического присутствия специалиста, чтобы записывать полученные пеленги и вычислять по ним местонахождение филинов. Но район Амгу находился так далеко, что ни я, ни кто-то другой из нашей команды не могли ездить туда регулярно. Поэтому я наскреб несколько маленьких грантов и на эти деньги купил три регистратора данных GPS{121}. Эти устройства крепились на спину филина с помощью той же конструкции из ремешков, что и датчики, но уже не посылали радиосигнал, а несколько раз в день записывали координаты объекта, при этом аккумулятора хватало примерно на шесть месяцев работы, после чего его можно было перезарядить. Однако и эти приборы имели свои недостатки. Во-первых, каждый из них стоил примерно в десять раз дороже аналогичного маячка – около 2000 долларов каждый. Во-вторых, функции регистраторов данных ограничивались сбором и хранением информации. Чтобы получить доступ к архиву, требовалось выловить филинов повторно. А это грозило серьезными трудностями: если один из филинов, участвующих в исследовании, погибнет, исчезнет или будет избегать ловушек, сведения будут утрачены.

Янченко не мог остаться с нами надолго: ему надо было заботиться о жене и ястребе, которые ждали его дома, под Владивостоком. Поэтому после того, как мы разгадали тайну с датчиками, он оставил мне свою дхо-газа, сел за руль внедорожника и поехал на юг. Мы готовились к экспедиции в отдаленные районы края и не могли больше рассчитывать на теплый ночлег в Тернее или в сторожке у Анатолия, поэтому Коля Горлач приехал к нам в поселок за рулем ГАЗ-66, огромного зеленого грузовика, точь-в-точь как из колонны военной техники. Нам предстояло прожить в нем весь остаток полевого сезона.

Высокий, долговязый Коля уже больше десяти лет работал шофером и поваром в исследовательской команде Сурмача. Он был угрюм, но безобиден, легко заводился и с впечатляющим равнодушием относился к элементарной санитарии и личному комфорту. В молодости Коля время от времени оказывался за решеткой из-за своего хулиганского поведения, и его тело украшало множество татуировок. На одной его ступне были выбиты слова «Мы покорили», а на второй – «Сибирь» в память о годах, проведенных им на строительстве Байкало-Амурской магистрали – амбициозного проекта 1970-х годов. В 1980-е годы, когда в стране вовсю шла антиалкогольная кампания Михаила Горбачева{122} и пиво стало ценным и нормируемым продуктом, он временно устроился водителем-экспедитором на пивоварню. Он рассказывал, как выезжал с территории предприятия на своем грузовике и к тому времени, когда добирался до магазина или бара, чувствовал себя командующим парадом, за которым тянется вереница советских граждан, жаждущих воспользоваться редкой возможностью смочить горло холодным напитком. Некоторые машины разворачивались на 180 градусов и следовали за ним; они не знали, куда он едет и далеко ли, видели только, что у него есть пиво, которого им так хотелось. Он вспоминал, как однажды бандиты вынудили его съехать в кювет и открыли огонь, желая завладеть его грузом.

У ГАЗ-66 была тесная кабина с двумя креслами и кожухом силового агрегата между ними: забираться в нее – все равно что втискиваться в нутро истребителя. Позади кабины располагался вместительный жилой фургон с двумя отсеками. Помещение поменьше служило нам кухней, здесь стояли стол и две лавки, которые на ночь превращались в спальные места. В большом отсеке рядом с входной дверью разместилась буржуйка, а по обеим стенам тянулись те же лавки, над которыми было по три маленьких окошечка с толстыми закопченными стеклами. Каждая из широких лавок служила спальным местом для одного, но при необходимости мы могли положить на них настил из досок, на котором могло поместиться четыре человека. Хотя по внешнему виду грузовик легко было принять за модель 1960-х годов, я с удивлением прочитал на шильдике, что его собрали в 1994 году – он состарился раньше срока. Внутренние панели потрескались и пожелтели, а сам грузовик пестрел шрамами от Колиных временных починок, которые по недосмотру или попустительству незаметно стали постоянными. На передней стене жилого отсека имелась кнопка звонка, чтобы желающий остановиться пассажир мог дать сигнал водителю, но она уже несколько лет не работала – возможно, Коля сам вывел ее из строя. В случае крайней нужды не оставалось ничего другого, как настойчиво колотить в стену в надежде, что водитель услышит стук сквозь рев мотора.

На ГАЗ-66 мы отправились к расположенной неподалеку Серебрянке, чтобы еще раз выловить обитавшего там самца рыбного филина и снять с него поврежденный датчик. Мы разбили лагерь неподалеку от того места, где стояли прошлой зимой с Сергеем. Как полагается, на новом месте первым делом надо было выгрузить все вещи из жилого отсека и сделать пространство внутри него пригодным для жизни. Пока Коля устанавливал под открытым небом пропановую плиту, чтобы вскипятить воды, Сергей подавал из фургона коробки с едой и вещами, рюкзаки со снаряжением, лыжи и дрова, а мы с Шуриком складывали их под неподвижный ГАЗ-66, чтобы все это не завалило снегом. Как только внутреннее пространство грузовика освободилось, мы приспособили его для ночлега. Мы с Сергеем заняли помещение поменьше рядом с кабиной, а в большом, ближе к выходу, разместились Коля и Шурик. ГАЗ-66 был как следует утеплен, и маленькая печурка быстро наполняла ограниченное пространство своим жаром. Вечерами перед сном мы часто сидели в футболках, независимо от температуры за бортом. Зато по ночам, пока мы спали, нас осаждали зимние холода. Когда печь остывала, струйки морозного воздуха проверяли все трещинки и швы и в конце концов просачивались сквозь теплоизоляцию. К утру стены изнутри частенько покрывались изморозью. Мы ложились спать в летний зной, а спустя несколько часов просыпались в зимнюю стужу, отчего ночной отдых превращался в уникальное испытание. Если бы в начале ночи я залез в зимний спальный мешок, рассчитанный на температуру до –26 ℃, то задохнулся бы. При этом с приближением утра демисезонный спальник с маркировкой до –6 ℃ становился удручающе бесполезен. Поэтому я научился спать, обложившись ими сверху и снизу: в начале ночи я стелил под себя зимний мешок, укрывшись вторым, точно пуховой периной. А проснувшись от холода среди ночи, я переворачивался и натягивал на себя более теплый.

Шурик спал ближе всех к печке, а у этого места имелись свои плюсы и минусы. Ему, бесспорно, достался самый теплый уголок, а поскольку среди нас он был самым низкорослым, то вряд ли поджег бы свой спальный мешок, растянувшись на скамье в полный рост. Но по утрам кто-то должен был вновь растапливать печь. В начале экспедиции дальновидный Сергей выдал Шурику самый тонкий спальный мешок, подразумевая, что тот будет замерзать раньше всех. В результате именно Шурику обычно приходилось первым вставать навстречу морозному утру, чтобы разжечь огонь. Каждый день начинался с того, что ГАЗ-66 поскрипывал и мягко покачивался на своих осях, пока Шурик суетился вокруг печки. Чертыхаясь, он холодными руками засовывал в нее хворост и обрывки березовой коры, стараясь поскорее разжечь пламя. Прежде чем нырнуть обратно в относительно теплый спальный мешок, он ставил на огонь чайник. После этого мы некоторое время выжидали, иногда молча, иногда переговариваясь, не высовываясь из спальников, приглушенными голосами. Постепенно воздух прогревался, и, когда чайник закипал, можно было выползать. Точно кролик, который показывает нос из норы и нюхает, нет ли поблизости хищника, я выставлял наружу лицо, проверял температуру воздуха и, если она меня устраивала, просил Шурика передать мне чайник. Я ставил его рядом с собой на маленький столик, и после этого вся остальная команда поднималась и собиралась в переднем отсеке, чтобы выпить чаю или кофе перед тем, как приступить к работе.

Я надеялся, что навыки Шурика очень пригодятся нам на этом участке. Мне особенно не терпелось показать ему как опытному древолазу несколько деревьев, на которых, по моим предположениям, могло располагаться гнездо жившей на Серебрянке пары. Подходящие деревья я нашел еще в 2006 году. В основном это были побитые временем тополя с росшими на большой высоте ветвями и обветшалой корой, готовой вот-вот осыпаться, – лезть наверх по таким стволам было небезопасно. Поэтому, когда я показал Шурику главного претендента на звание гнездового дерева, он обошел эту массивную цель кругом, как бы оценивая ее, а потом выбрал росшую рядом высокую осину, по которой можно было забраться наверх. Затем скинул резиновые сапоги и в одних носках начал осторожно продвигаться на верхотуру. Оттуда он подтвердил, что мы действительно нашли гнездо местных филинов – углубление на сломанной вершине исполинского тополя, в 15 метрах от земли.

Через несколько дней к одному из наших садков прилетал филин. Мы поставили ловушки, и следующей ночью он попался. С недоумением мы обнаружили, что эта птица, судя по весу и линялому оперенью, – взрослый самец, но вовсе не тот филин, которого мы поймали здесь год назад. Неужели самец сменился? Мы слышали дуэт и знали, что птицы живут парой. Опыт наблюдений за рыбными филинами подсказывал нам, что вряд ли на этом участке поселились совершенно новые птицы. Не так здесь много рыбных филинов, чтобы поспешно занимать пусть даже такую привлекательную территорию, как эта, если прошлогодняя пара исчезла. Куда же тогда подевался прошлогодний самец с Серебрянки?

На следующий день я приблизился к гнездовому дереву, двигаясь как можно тише по заснеженному подлеску. Облокотившись о ствол, чтобы стабилизировать бинокль, я внимательно осмотрел дерево с насестом, которое мы с Толей нашли в 2006 году. Там, среди ветвей и длинных сосновых игл, я разглядел силуэт рыбного филина. Все говорило о том, что птицы высиживают птенца: скорее всего, это был пойманный недавно самец, он охранял самку, укромно устроившуюся в дупле неподалеку. Филин видел, как я приближаюсь, и знал, что я представляю угрозу, поэтому сильно забеспокоился и вздыбил перьевые ушки. Он вспорхнул с сосны, издав низкий горловой крик и тем самым предупредив вторую птицу о приближении непобедимого врага. Пока он летел прочь, я разглядел в бинокль блеск меточного кольца у него на лапе: это был явно самец, которого мы недавно поймали. Через мгновенье в воздух поднялся второй филин – на этот раз уже с гнездового дерева, – и я увидел его желтое кольцо. Этот филин уже попадался к нам в руки в прошлом году: тогда мы думали, что поймали самца, и вот теперь выяснилось, что это самка.

То, что мы не смогли правильно определить такую простую вещь, как пол птицы, подчеркивало, насколько мало мы, в сущности, знали о рыбных филинах. И если учесть, что на тот момент мы имели самый большой опыт наблюдений за рыбными филинами в России, эта мысль стала для нас откровением. Случившееся имело последствия не только для нашего проекта, но и для пойманных нами птиц. Когда мы схватили этого филина в прошлом году, мы решили, что его подруга насиживает птенцов в гнезде. Если так, получается, что она ненадолго отлучилась, чтобы поесть, и тут мы на нее как раз и набросились. А вдруг кладка яиц замерзла за тот час, пока мы удерживали птицу, измеряя ее и прилаживая датчик? Не потому ли и в этом году она снова сидела на гнезде? Было ясно: в будущем нужны более точные критерии, одного веса особи недостаточно для определения пола.

Птица быстро улетала прочь, но нас все еще разделяло не более сотни метров, поэтому я поспешил включить приемник и услышал сигнал ее датчика. Сигнал был слабый, но слышался и после того, как птица скрылась из виду, и тут я понял, что его источник находится совсем в другом месте. Сбитый с толку, я обошел кругом гнездовое дерево, постепенно осознавая, что источник сигнала находится именно там. Вероятно, птица просто перекусила клювом удерживавшие датчик ремешки, и теперь прибор лежит без дела где-нибудь на дне гнезда. Я не хотел второй год подряд становиться причиной того, что филин надолго покинул кладку в мороз, поэтому поспешил с новостями обратно в лагерь. Расставлять ловушки на Серебрянке этой зимой не было никакого смысла: птица сама сбросила с себя маячок, а у нас было не так много регистраторов данных, чтобы оставить один из них исключительно для работы на этом участке. Все они требовались нам для Амгу.

Наша экспедиция переместилась на соседнюю Туньшу, где мы вдвоем с Сергеем отправились к гнездовому дереву, чтобы проверить, будут ли в этом году птенцы у той пары, чей дуэт мы слышали. Гнездовое дерево стояло примерно в 800 метрах по прямой к востоку от дороги, на низкой речной террасе, метрах в тридцати от главного русла Туньши, напротив широкого покатого склона, который у китайцев{123}, населявших эти земли столетие назад, считался святыней. Опыт подсказывал нам, что идти к дереву напрямик неблагоразумно по причине множества препятствий – непроходимых зарослей, поваленных деревьев, колючих кустарников и преграждавших путь ручейков. Быстрее и проще было обойти этот участок с юга, а потом беспрепятственно добраться до дерева по льду реки. До нашей цели оставалось еще несколько сотен метров, а мы оба уже вымокли насквозь из-за осадков – снега и дождя вперемежку. Когда мы были всего в нескольких десятках метров от гнездового дерева, я уловил ускользающий звук над головой и решил, что мимо меня пролетел самец с Туньши. Мы притаились в 50 метрах от дерева, и когда я поднес к глазам бинокль, то увидел торчавшие из гнезда хвостовые перья. Выглядело это весьма забавно: самка сидела на яйцах, а дупло не вмещало ее громадных размеров. Мы решили не подходить ближе: если бы мы вспугнули птицу, оставленное яйцо могло замерзнуть. Довольные своей находкой, мы стали потихоньку отступать.

Внезапно она выпорхнула из гнезда. Я инстинктивно вскинул фотоаппарат и успел заснять несколько кадров, пока ее массивный силуэт не скрылся среди ветвей росших вдоль реки деревьев. Я прищурился и посмотрел на экранчик фотоаппарата, проверяя, есть ли среди моих снимков достаточно четкие – такие действительно нашлись. Когда мой взгляд сфокусировался на лапках улетающего филина, я оторопел. Передо мной было меточное кольцо самки с Фаты. Я пробормотал Сергею что-то невнятное, и он подошел ко мне. Его глаза сузились, потом расширились, а рот открылся в немом изумлении. Самка с Фаты, которую в прошлом году мы выловили на смежном гнездовом участке, теперь высиживала птенцов здесь, на Туньше. Мы возвращались в лагерь в глубоком раздумье. Куда подевалась самка с Туньши, которая еще в прошлом году сидела в этом гнезде? Не ее ли застрелил браконьер? Похоже, именно это и произошло: меточное кольцо на останках отсутствовало, а сами они находились всего в нескольких километрах ниже по течению от этого гнездового участка. Но что заставило самку с Фаты поменять партнера?

Чтобы убедиться в верности нашего предположения, мы тем же вечером сели во внедорожник и отправились к расположенному близ Фаты гнездовому участку, где услышали крики одинокого филина. Подруга действительно покинула его. Было ли такое поведение обычным для рыбных филинов или, скорее, исключением из правил? Я поговорил с Анатолием, утверждавшим, что раньше этой зимой он слышал крики пары, но было ясно, что он не отличал уханья одинокой совы от пения дуэтом. На самом деле он не признавал даже, что это мог быть дуэт: исполнение было таким слаженным, что Анатолий отказывался верить в то, что это совместное выступление двух птиц. По его словам, птица кричала то два раза подряд, то четыре. Значит, когда Анатолий рассказывал о том, что круглый год регулярно слышит крики филинов с Фаты, речь необязательно шла о перекличке самца и самки, а ведь именно на основании его слов мы сделали вывод о заселенности территорий Туньши и Фаты.

Хотелось бы, чтобы у нас было больше времени в Тернее, чтобы снова поймать некоторых из этих филинов, но мы вообще не планировали работать здесь в этом году. Загадка с датчиками вынудила нас на время отвлечься от задуманного, но теперь мы ее благополучно решили. Впереди нас ждали окрестности Амгу. Мы уже наметили места, где можно поставить ловушки, и везли с собой три регистратора данных.

Путь из Тернея занял примерно пять часов, и около полуночи наш небольшой караван из ГАЗ-66 и тойоты «Хайлюкс» подъехал к месту стоянки на реке Шами, примерно в 16 километрах от Амгу. Когда я приезжал сюда в прошлый раз, Сергей показал мне участок реки, где радон просачивался в воду и нагревал ее. Перемены всего за два года произошли поразительные: Шуликин, руководитель расположенного в Амгу лесозаготовительного предприятия и главный работодатель в поселке, занялся благоустройством территории. Он возвел здесь три постройки; та, что побольше, стояла вплотную к источнику, внутри – помещение со столом, лавками и настоящей русской печью, на полатях под потолком могли с комфортом переночевать трое трезвых путешественников или, сильно потеснившись, пятеро пьяных. Мы подъехали и остановились рядом с ней. Два домика поменьше стояли на горячих ключах. На берегу реки, напротив того места, где газ поступал в воду, Шуликин вырыл экскаватором две купальни, обшил их бревнами и поставил над каждой крытый сруб.

Когда мы приехали, одна из купален была занята, но, как только мы разбили лагерь, на ее пороге показался мужчина. Амгу – поселок маленький, и поскольку Сергей часто бывал там, он сразу узнал в купальщике одного из соседей Вовы Волкова. Того самого Вовы, который помог нам пересечь реку Амгу во время весеннего половодья в 2006 году. Любитель радоновых ванн оказался местным охотником, который арендовал охотничьи угодья чуть дальше, вверх по реке Шами, а Сергей как-то раз помогал ему ремонтировать грузовик. Мы подошли поздороваться. Охотник рассказал, что возвращается со своего охотничьего участка; он провел там полдня, раскладывая охапки сена, чтобы подкормить обитавших в лесу оленей. Интересно, что человек, который ждет возможности пострелять по животным во время охотничьего сезона, не хочет, чтобы те же самые животные страдали до его наступления. Он спросил Сергея, не нужно ли нам мясо, предлагая привезти его через несколько дней, если мы к тому моменту не уедем. Мы частенько кормились таким образом во время наших северных вылазок: люди здесь привыкли заботиться друг о друге. Мы везли с собой мешки с такими продуктами, как мука, сахар, макароны, рис, сыр и лук, а вдобавок к этому ловили в реках форель или рассчитывали, что кто-нибудь из местных жителей снабдит нас мясом.