Река Сайон течет примерно в 20 километрах от Амгу. Мы выехали на пустынное шоссе в нужном нам направлении, минуя единственную на всю округу автозаправку и административные корпуса лесозаготовительного предприятия – расположенный на высоком берегу вне досягаемости цунами комплекс одноэтажных строений с виниловыми фасадами кремового цвета и бордовыми крышами. Своим опрятным видом комплекс резко контрастировал с прибрежным поселком, будто садовая роза на фоне зарослей шиповника. Дальше трасса тянулась вдоль северного побережья бухты Амгу, широкой песчаной отмели, усеянной серым плавником, выцветшим морским мусором и одинокими кустиками, покорно склонившимися к земле под натиском морского ветра. За невысоким, поросшим елью и пихтой перевалом мы выехали к развилке. Одна из дорог – та, что получше, – забирала на северо-запад к лесосекам, деревне старообрядцев Усть-Соболевке и поселку лесорубов Светлая. Другая вела на северо-восток, к поселку Максимовка с населением в полторы сотни жителей, который стоял в 18 километрах от этого места, в устье одноименной реки. Зимой жители района часто ездили к поселку по льду реки или по замерзшему болоту, значительно сокращая себе путь, но большую часть года автомобилисты ограничивались банальными дорожными путешествиями. Сбросив скорость, мы свернули на Максимовку и вскоре остановились у радонового термального источника.

В отличие от горячего источника в Шами, где поступавший в воду радон нагревал небольшой участок реки, тут на месте ключа выкопали яму и облицевали ее бревнами, в результате чего получилась купель глубиной по пояс. Есть мнение{75} – особенно в бывших советских республиках, – что ванны с растворенным в воде радиоактивным радоном помогают в лечении многих заболеваний, среди которых гипертония, диабет и бесплодие. Здесь над ямой с теплой водой возвышался массивный деревянный русский православный крест, а в нескольких шагах был построен небольшой бревенчатый домик.

Когда мы подъехали ближе, то увидели рядом с источником видавший виды белый седан без номеров. В этой северной глуши мало кто регистрировал свои транспортные средства по закону: поскольку полиции, которая следила бы за порядком, здесь не было – ближайший участок находился в Тернее, – никто не утруждал себя такой заботой. На шум мотора из радоновой воды вяло выполз тощий голый тип. Сергей остановил свой «Хайлюкс», и мы вышли поприветствовать незнакомца; по его неверной походке я сразу понял: он пьян.

– А это еще кто, черт подери? – невнятно спросил он, брызжа слюной.

Местные жители иногда ревностно охраняли свои владения, к тому же здесь все друг друга знали. Мы были чужаки, снобы с номерными знаками, не иначе.

– Орнитологи, – ответил Сергей, рассматривая мокрого, омытого радоном субъекта. – Знаете что-нибудь про рыбных филинов? Видели хотя бы одного или, может, слышали?

Мужчина смотрел на нас в растерянности: наш ответ и встречный вопрос, похоже, еще больше вывели его из равновесия. Он кинул взгляд на наш внедорожник и рассмотрел на номерном знаке код Дальнегорска. Если транспортное средство зарегистрировано, то по номеру легко определить, из какого оно района.

– Земляк! – крикнул он, признав в Сергее уроженца родного города, и вдруг, будто следуя какому-то неписаному правилу, что для объятий с чужими людьми дресс-код требует как минимум нижнего белья, поспешно влез в трусы, схватил Сергея за шею, притянул к себе, так что они встретились лбами, и заулыбался.

Незнакомец принялся разглагольствовать о детстве в Дальнегорске, о череде неудач и случайностей, которые привели к последующему бегству в Максимовку, где он работал лесорубом. Они с Сергеем обменялись новостями об общих знакомых. Спустя несколько минут он наконец перевел свой затуманенный взгляд на меня.

– А это что еще за тихоня? – поинтересовался у Сергея наш полуголый мокрый джентльмен, осматривая мой камуфляжный костюм, скрещенные на груди руки и бороду. На поясе у меня висел охотничий нож. – Это твой телохранитель?

Я давно уже понял, что при встрече с незнакомцами, особенно пьяными, лучше всего сохранять молчание, поскольку самой распространенной реакцией на встречу с иностранцем было требование выпить вместе водки, чтобы облегчить длительное изучение культурных различий. Я уже попадал в подобные ситуации и старался избегать их. Сергей тоже знал о такой опасности, поэтому он просто ответил, что я не его охранник, и вернулся к разговору о Дальнегорске, о том, кто и куда переехал, кто и отчего умер. Наконец его собеседник натянул на себя штаны и рубашку, передал через Сергея приветы многочисленным знакомым в Дальнегорске, сел в машину и укатил.

Мы направились к реке Сайон. У Сергея было неплохое местечко на примете: обычно он ставил палатку на широком галечном берегу у крутого изгиба реки, рядом с глубоким бочагом, где хорошо ловилась рыба. Примерно в полукилометре оттуда находилось гнездовое дерево – самая первая его находка, сделанная еще в конце 1990-х годов. Время слушать дуэты пока не настало, поэтому мы отправились на поиски гнезда. Широкая долина реки Сайон отличалась от территорий рыбных филинов, которые мне уже довелось посетить: открытое, сырое пространство, не лес, а скорее болото, в самом центре которого преобладали лиственницы и кочки травы, а вдоль узкой ленты водного потока сгрудились лиственные деревья. Жиденькие рощицы служили плохим укрытием для отдыхавших рыбных филинов – здесь их, скорее всего, нещадно донимали вороны. Я узнал от Сергея, что во времена Второй мировой войны на реке Сайон был лагерь для политзаключенных. В зарослях осоки до сих пор иногда находили человеческие кости.

Вскоре мы вышли к гнездовому дереву, оно стояло всего в нескольких метрах от берега реки. Мы обнаружили, что само гнездо пустует, и, похоже, достаточно давно. Открытое дупло, которым заканчивался ствол чозении, располагалось на удивление низко, метрах в четырех от земли, и, поскольку края его истлели, от углубления теперь осталась только платформа. Жившая здесь пара, вероятно, сменила его на что-нибудь получше. Когда мы вернулись к машине, Сергей сказал, что, по его мнению, я вполне готов к самостоятельным поискам гнезда. За те два месяца, что мы проработали с ним бок о бок, мы все делали сообща. И теперь он считал, что мне будет полезно обследовать лес самостоятельно, без его профессиональной поддержки. Я с радостью согласился на это испытание. Мы разбили стоянку у слияния двух рек, Сайона и Сеселевки, и я решил, что проведу день на первой из них. Я взял с собой кое-что из еды, чтобы подкрепиться в дороге, и наполнил термос горячей водой для заваривания чая. А Сергей решил посвятить этот день оценке обилия жертв рыбных филинов, иными словами, под видом работы он собирался порыбачить. Он пожелал мне удачи, после чего открыл багажник и принялся доставать из завалов удочку и рыболовный ящик.

Не успел он насадить наживку на крючок, как я вернулся.

– Нашел!

– Уже?! – Сергей был ошарашен и в то же время по-отечески горд за меня.

Я направился было на северо-запад долины, но, не пройдя и 100 метров от лагеря, наткнулся на огромный пень срубленного тополя Максимовича. Сам ствол, по-видимому, использовали при строительстве ближайшего моста, и, хотя нельзя было сказать ничего определенного о наличии в дереве дупла, по размеру и возрасту оно вполне подходило для гнезда рыбного филина. Встав на пень, я увидел еще один большой тополь, поднес к глазам бинокль и разглядел, что к краю полости, которой заканчивался сломанный наполовину ствол, прилип пух рыбного филина. При беглом осмотре я обнаружил неподалеку от дерева его погадки – других доказательств не требовалось. Я сохранил на навигаторе координаты места и вернулся в лагерь минут двадцать спустя после того, как покинул его.

Мы провели на реке Сайон две ночи, но рыбных филинов так и не услышали. Свежие перья на только что найденном гнездовом дереве и рядом с ним говорили о том, что птицы, очевидно, предпринимали попытку вывести потомство, но птенца нигде не было. 21 мая мы свернули стоянку и поехали к самому северному пункту нашей экспедиции – реке Максимовке. Мы не собирались задерживаться там надолго, просто хотели побывать у речушки Лосевки, притока реки Максимовки, где в 2001 году Сергей отыскал гнездовое дерево, а потом вернуться на юг. Но филины приготовили нам сюрприз.

От лагеря на реке Сайон дорога взбиралась на речную террасу и следовала по ней вдоль русла до самых верховий. Одетые сосной отвесные склоны подступали все ближе и ближе, и только когда мы въехали в пойму реки Максимовки, их натиск ослабел, и долина вновь стала расширяться. Впереди показался длинный однополосный деревянный мост, перекинутый высоко над рекой с одного обрывистого берега на другой. Сама же Максимовка растянулась более чем на 100 километров и брала начало в глубоком каменистом ущелье, заросшем топким хвойным лесом, где в изобилии водились лось, дикий кабан и кабарга. Почти на всем протяжении долина оставалась относительно узкой, расширяясь, как колокольчик, только у моста, за которым река дробилась на множество проток и текла еще 16 километров на восток, к Японскому морю.

Мы проехали по мосту и свернули на лесовозную дорогу, которая вилась по северному берегу Максимовки. То и дело встречались трелёвочные волоки – узкие ответвления для лесоуборочной техники, которые прорезали чащу с частотой бородок в опахале птичьего пера. Увиденное поразило Сергея. Когда он приезжал сюда в прошлый раз, в 2001 году, то застал только главную дорогу – с тех пор наступление на лес шло полным ходом.

Проехав еще около 20 километров, мы приблизились к Лосевке и принялись подыскивать место для стоянки. Мы нашли боковую дорогу, которая начиналась многообещающе, но через 50 метров обрывалась, исчезая в водах реки Максимовки, а потом целехонькая, но недосягаемая для нас появлялась на противоположном берегу. Из глубокого бурного потока шириной около 30 метров торчали обломки разрушенного моста, который, судя по всему, стоял здесь еще недавно. Этот тупик давал нам отличный доступ к воде, к тому же Сергей считал, что здесь мы совсем близко от нужного нам гнездового дерева, поэтому мы решили разбить лагерь прямо на берегу.

Поставив палатки и перекусив на скорую руку, мы отправились проведать гнездовое дерево жившей на Лосевке пары. Сергей уже лет пять не приезжал сюда, и ему хотелось поскорее посмотреть, не пустует ли гнездо. Мы пробирались сквозь лиственный лес, пострадавший от разрушительного действия большой воды: буйные травы прильнули к земле, влекомые течением, а на нижних ветвях деревьев, словно поблекшие рождественские гирлянды, безвольно свисала всякая труха. Мы очутились на обширной зеленой вырубке, где легко мог бы разместиться десяток футбольных полей.

В самом центре этого пространства, среди сочно-зеленых весенних трав, в кольце лиственного леса с его ясенями, тополями и осинами, приютились одинокий серый дом и ветхий сарай, наполовину окруженные уцелевшими остатками забора. Росший позади вишневый сад утопал в розовом цвету. Главное строение – рубленную в чашу бревенчатую избу под двускатной крышей – опутывала неравномерная паутина заплат и следов ремонта. Похоже, дом стоял здесь с незапамятных времен, и Сергей подтвердил мою догадку.

Это все, что осталось от деревни Улунга{76}, поселения староверов, ликвидированного советской властью в 1930-е годы. Было время, когда только к северу от Амгу насчитывалось по меньшей мере 35 поселений староверов – в наши дни в этом районе в пять раз меньше населенных пунктов. Староверы, которые переселились в Приморье, спасаясь от царского гнета, не собирались преклонять свои благочестивые колени перед таким бесом, как Иосиф Сталин с его планом коллективизации. В результате беспорядков некоторых староверов расстреляли, а сотни других арестовали, посадили в тюрьмы или депортировали.

К 1950-м годам на месте старообрядческих деревень остались только заброшенные вырубки наподобие этой. Со временем земля, политая кровью и удобренная золой сожженных изб, густо заросла травой. Уцелевший дом стал символом жестокого прошлого. Сергей сказал, что у старообрядцев здание использовали под школу, но, почему его не тронули, так и осталось загадкой. К 2006 году оно служило охотничьим домиком Зинковского, одноглазого охотника из Максимовки.

Мы обогнули этот участок и направились к месту впадения небольшой речушки Лосевки в Максимовку. Оно служило Сергею отправной точкой в поисках гнездового дерева. Шагая по лесу, мы без конца натыкались на трелёвочные волоки. Сеть лесовозных дорог озадачила Сергея, и в результате он сбился с пути. Наши поиски осложнялись еще и тем, что мы не знали точных координат гнездового дерева: когда Сергей приезжал сюда в прошлый раз, спутниковые технологии еще были недоступны в России. Он надеялся, что сможет вернуться к дереву, опираясь на собственную интуицию. Почти два часа, спотыкаясь и потея, мы бродили по непролазному лесу среди папоротников высотой по пояс под величественным, густым и темным пологом. В какой-то момент мы спугнули ястреба-перепелятника, щуплого хищника, который заметался в панике меж ветвей, долетел до безопасного коридора над рекой и исчез, мелькнув серебристым штрихом. Казалось, мы с Сергеем кружим на одном и том же пятачке, где нет ничего похожего на гнездовое дерево. А потом мы увидели пень.

– Yob tvoyu mat! – выругался Сергей, используя выражение, слишком вульгарное для перевода. – Срубили все-таки!

Мы стояли над необъятным пнем и вместе с папоротниками глядели на ровную поверхность спила, подобно толпе на месте происшествия, виновник которого скрылся. У местных лесозаготовителей в порядке вещей срубить огромное, гнилое, бесполезное в коммерческом плане дерево, вроде тополя или вяза, чтобы использовать его при строительстве моста. Соорудить мост, перекинув через реку пару-тройку таких исполинов, куда проще, чем укладывать десятки молодых деревьев, к тому же пустóты в вековых стволах обеспечивают естественный дренаж. Вероятнее всего, гнездовое дерево стало частью одного из десятков мостов, по которым мы проехали на пути сюда, возможно даже, того, что недавно был разрушен водой около нашего лагеря. В прибрежной зоне Приморья реки разливаются ежегодно, и их неукротимое течение регулярно сносит мосты, поэтому потребность в крупных деревьях никогда не исчезает. А поскольку большинство дорог и потенциальных гнездовых деревьев рыбных филинов находится вблизи рек, лесные гиганты становятся удобной мишенью для лесорубов, которые спешат побыстрее построить переправу. Из-за этого количество и без того редких гнездовых деревьев – а также потенциальных гнездовых деревьев – постоянно уменьшается, и филинам все труднее найти место, где можно вывести потомство. Подходящее для рыбного филина дерево растет несколько сотен лет; что же будет с этими птицами, когда все большие деревья исчезнут?

Мы так и не нашли гнезда и, понурые, вернулись в лагерь. Изначально мы планировали всего одну ночевку в этих краях, но теперь стало ясно: если мы хотим добыть сведения о рыбных филинах с Лосевки, придется начинать с нуля.

На следующий день поздним утром я сидел у себя в палатке и, нацепив на голову наушники, тренировался различать голоса местных птиц по аудиозаписи, которую сделал еще в магистратуре, когда писал диссертацию по певчим птицам. Вдруг на тканевый потолок легла тень. Я выключил магнитофон и понял, что это Сергей навис над палаткой и пытается докричаться до меня. Я расстегнул молнию и выглянул наружу.

– Джон, по-моему, мы влипли! Слышишь, как грохочет? – Он был взбудоражен, лицо раскраснелось от бега, с рыбацкого комбинезона стекала речная вода.

Он провел на Максимовке все утро, дотошно оценивая плотность популяции потенциальных жертв рыбных филинов. Я прислушался и разобрал ритмичный рокот тяжелой техники – прежде этот звук заглушали птичьи трели из наушников.

– Едем отсюда. Немедленно!

Он с неожиданной яростью свернул свою палатку, не сложив каркаса, оставив внутри спальный мешок и матрас, и запихал весь этот куль в кузов пикапа. Я оцепенел.

– Пошевеливайся же, ради бога! – рыкнул он. – Хочешь застрять здесь еще на месяц? Уж точно не меньше времени понадобится, чтобы выбраться отсюда. Нам сейчас путь перекроют!

Я понятия не имел, о чем идет речь, но столь несвойственная ему тревога заставила меня активизироваться. Мы в спешке побросали вещи в машину и спустя пять минут уже мчались прочь.

Последние полкилометра до поворота на Лосевку дорога шла прямо, и тут я понял, в чем причина переполоха. Впереди показался бульдозер, который сгребал на середину дороги чудовищную гору земли, тем самым преграждая нам путь. Сергей надавил на клаксон и заморгал фарами. Позже он рассказал мне, как рыбачил в свое удовольствие на реке, время от времени улавливая тарахтение дизельного двигателя. Поскольку он знал, что где-то неподалеку валят лес, то не придал этим звукам особого значения. Но потом он обратил внимание, что шум доносится откуда-то справа, от развилки дорог, и тут вспомнил про похвальную и редкую привычку лесозаготовительного предприятия блокировать неиспользуемые лесовозные дороги, преграждая путь браконьерам, которые иначе станут приезжать по ночам и охотиться на дикого кабана, оленя и даже тигра. Как только он догадался, что происходит, он опрометью бросился к нашей стоянке.

Бульдозерист прекратил работу и в изумлении уставился на нас, чуть было не выронив сигарету изо рта, а из стоявшей неподалеку белой тойоты «ленд крузер» вышло три человека с такими же выражениями на лицах.

– А вы какого рожна тут делаете? – спросил тот, что постарше, – невысокий человек лет шестидесяти с седыми волосами.

Потом он увидел Сергея и воскликнул:

– Так это ж орнитологи! Давно не виделись! Ну, как там ваши филины?

Перед нами стоял Александр Шуликин, генеральный директор местного лесозаготовительного предприятия. Сергей познакомился с ним в 2001 году во время предыдущей поездки на Максимовку. Шуликин блокировал доступ к дорогам, потому что и он, и его сын Николай сами частенько охотились неподалеку, и поддерживать высокую численность оленей и кабанов было в их интересах. Бульдозер еще только начинал строить преграду, поэтому без труда расчистил для нас участок дороги, и мы переехали за невысокий барьер, а потом стояли и смотрели, как машина делает свое дело. Бульдозер проскреб в дорожном грунте две глубокие перпендикулярные раны, каждая в три метра шириной и в метр глубиной, и вывалил извлеченные из их недр груды почвы и камней в промежутке между ними.

– У нас с собой даже лопаты нет, – сказал Сергей, откинувшись на спинку кресла и жадно затягиваясь дымом, пока мы наблюдали за работой бульдозера. – Неделю потом откапывали бы себе дорогу.

Я заметил, что с тех пор Сергей всегда возил с собой лопату, а иногда и не одну. Когда процесс был завершен, перед нами выросла огромная гора земли высотой около семи метров – ни одно транспортное средство не смогло бы преодолеть такую преграду. Задержись мы хотя бы на час, и уже ничего не смогли бы сделать: бульдозер уехал бы, а мы оказались бы в ловушке.

Несмотря на то что мы чуть не опоздали, я был впечатлен: блокировка дорог, вне всякого сомнения, служила надежной защитой от браконьеров. Любой желающий незаконно поохотиться в этих краях остановится перед такой преградой и будет вынужден отправиться в более доступные места. Земля за ее пределами, по существу, становилась заповедником дикой природы. Теоретически каждое лесозаготовительное предприятие в России по закону обязано закрывать дорогу после окончания вырубки леса на территории, но из-за противоречий в Лесном кодексе Российской Федерации мало кто это делает.

В одночасье оставшись без крова над головой, но не закончив при этом обследовать Лосевку, мы поехали вдоль реки по лесовозной дороге и отыскали на берегу ровный, свободный от деревьев участок для стоянки. Я пошел набрать воды, чтобы вскипятить чайник, а Сергей принялся готовить обед. Первым делом он достал из кузова так называемый холодильник – голубой ящик объемом 45 литров, обклеенный изнутри фольгой, в чьи магические свойства он свято верил. Ранней весной этот контейнер справлялся со своей задачей восхитительно, но теперь, с приходом теплой, почти летней погоды и сопутствующей ей влажности, он уже не мог препятствовать образованию плесени на скоропортящихся продуктах, которые мы в нем хранили. И тем не менее Сергей не сомневался, что сверхъестественные свойства этого ящика позволят нам подолгу хранить мясо и сыр без заморозки.

Оказалось, что мы поставили палатки неподалеку от вахтового поселка лесорубов, и сторож, которого я узнал по нашей более ранней встрече с Шуликиным, заглянул к нам на обратном пути после блокировки дороги. Это был грузный человек по имени Паша, шатен с карими глазами, глядевшими на нас из-под козырька некоего подобия рабочей кепки. Он шел осторожно: за 60 лет жизни его ноги порядком устали носить немалый вес. Мы пригласили его к себе пообедать и выпить чаю. Паша был крайне уравновешенным, пожалуй даже чересчур, и напоминал мне апатичного медведя, едва пробудившегося после спячки. Он рассказал нам, как много лет назад ездил в Терней. Он летал туда на вертолете, чтобы пройти медицинское обследование по поводу хронического заболевания, и, пока находился там, пьяный доктор убедил его удалить аппендикс.

– Только он вышел из палаты, как медсестры зашикали, мол, я с ума сошел и мне нужно встать и убраться прочь, пока он меня не прикончил, но как сбежишь, когда ты уже там? Так что он сделал свое дело, а у меня осталось вот это, – Паша задрал фланелевую рубашку и показал мне чудовищный шрам, оставшийся от операции. – Одной заботой меньше.

Сергей тем временем изучал наш провиант. Он достал из холодильника длинную палку колбасы и принялся обнюхивать ее, зажав между двумя пальцами и сморщив нос. Паша скептически наблюдал за происходящим. После того как Сергей счел колбасу вполне пригодной для употребления человеком и ополоснул ее теплой водой, чтобы смыть плесень, Паша выразил свое мнение.

– Не уверен, что ее еще можно есть, – запротестовал человек, позволивший пьяному врачу удалить себе аппендикс без медицинских показаний. – Похоже, она испортилась.

Сергей отмел его сомнения.

– Все в порядке, – сказал он. – У нас же холодильник, – и он показал на открытое нараспашку голубое чудо, чье серебристое нутро мерцало в лучах жаркого послеполуденного солнца.

Весь вечер и следующее утро мы бродили по дремучему подлеску в пойме Лосевки. Я то и дело поглядывал на Сергея: не испытывает ли он дискомфорта после того, как съел колбасу, от которой я отказался, но ничего особенного не заметил. Вечером я слышал одинокого рыбного филина, который кричал ниже по течению, у берегов Максимовки, а утром неподалеку от устья Лосевки Сергей вспугнул с дерева еще одного из них. Поэтому на следующий день мы решили свернуть стоянку на Лосевке и переместиться ближе к Максимовке, чтобы сосредоточить усилия на этом участке.

Мы отыскали небольшую прогалину для палаток прямо на берегу, примерно в двух километрах ниже по течению от нашей предыдущей стоянки у разрушенного моста. Следы старых кострищ подсказывали мне, что рыбаки из Максимовки, вероятно, частенько наведывались сюда.

Мы расположились поужинать у палаток, прежде чем отправиться на поиски рыбных филинов, когда совершенно неожиданно на противоположном берегу реки раздался дуэт. Для нас это стало счастливым открытием. Обычно после смерти одной из птиц вторая остается на участке и старается привлечь криками нового партнера, поэтому когда мы обнаружили одинокого филина, то забеспокоились, что другой, скорее всего, погиб. Но, к счастью, они оба были живы и здоровы. Мы не могли преодолеть вброд глубокий, бурный поток, поэтому нечего было и рассчитывать подобраться поближе. Мы сидели и с удовольствием слушали. Вдруг Сергей поднял палец и повернул голову, так что теперь его правое ухо было обращено куда-то к низовьям реки.

– Ты заметил? – прошептал он.

Я ответил, что не слышу ничего, кроме шума реки и уханья филинов на другом берегу.

– Не то. Ниже по течению. Еще один дуэт!

Сергей вскочил на ноги и через мгновенье уже сидел за рулем. Максимовка преграждала нам путь к птицам на противоположном берегу, зато у нас появилась возможность найти филинов ниже по течению.

Фонтаны грязи взметнулись из-под колес, когда мы рванули обратно к лесовозной дороге, а там их сменили клубы пыли и гравий. Через 400 метров Сергей заглушил мотор. Я все еще сомневался в том, действительно ли он слышал крики птиц, но он заверил меня, что на некотором расстоянии от реки и ближе к источнику звука я смогу убедиться сам.

Он оказался прав. Как только смолк дуэт филинов с Лосевки, издалека им ответила еще одна пара птиц. Две пары одновременно! Филины находились у самых рубежей своих территорий и вели перекличку, словно пограничные службы враждующих государств, предостерегая друг друга от вторжения. Сергей завел машину, мы поехали дальше и остановились через полкилометра в том месте, где дорога взбиралась на невысокий холм. Мы подождали, но не услышали ничего, кроме слабых отголосков дуэта с речки. Потом подождали еще немного, но так ничего и не услышали. В нетерпении Сергей разыграл свой главный козырь – крик молодого рыбного филина. Деревья ожили. Птицы сидели в густых кронах у нас над головами. Подобно паре, которую мы встревожили на Текундже в начале нашей поездки, они были вне себя от ярости и метались от дерева к дереву. Их и так уже порядком вывела из себя дуэльная перекличка с соседями, а тут еще какой-то приблудный филин прокрался в их владения. Возмутительное вторжение.

Мы оставались там до самых сумерек, наблюдая, как эти пернатые чудища трепещут над нами, а после отправились обратно вполне довольные тем, что дело приняло такой неожиданный оборот.

Наутро мы вернулись туда, где потревожили филинов накануне вечером, и провели несколько часов у реки в поисках гнезда, но так ничего и не обнаружили. Днем мы накачали надувную лодку Сергея и, преодолев бурный поток, высадились на другом берегу Максимовки, напротив того места, где когда-то стояла деревня Улунга, – как раз там, откуда вчера кричали филины. Судя по карте, остров, с которого доносилось их уханье, имел продолговатую форму и тянулся с запада на восток; с северной и восточной сторон его ограничивало главное русло Максимовки, а с южной и западной – второстепенная протока. Остров был примерно полтора километра длиной и полкилометра шириной. Мы проверили работу раций и разошлись в разные стороны. Сергею предстояло обойти северную половину острова, а к сумеркам устроиться на его западном берегу и ждать, когда закричат филины.

Мне досталась восточная часть острова. Я пошел напрямик через пойму, которая сохранилась в первозданном виде и поражала своей красотой. Стволы тополей, вязов и сосен взмывали ввысь, сливаясь в просторный полог, а их основания прятались в зелени подлеска, среди журчащих ручьев и запруд, где обитали стайки симы, кунджи и ленка. Повсюду видны были признаки присутствия парнокопытных, в особенности диких кабанов. Мне на глаза попадались их помет и следы, а порой и длинные ломкие щетинки, налипшие на смолистых стволах. Я видел косулю, соболя и останки длиннохвостой неясыти, которая, вероятно, стала жертвой хохлатого орла, обитателя гор, чье перо лежало тут же{77}, словно визитная карточка смерти. Горный хохлатый орел – огромная хищная птица, которая проникла в Приморье из Японии еще в 1980-х годах и постепенно обосновалась здесь. Я пошел берегом ручейка к южному краю долины, где, как и ожидал, наткнулся на струящуюся вдоль крутого склона протоку. Начинало смеркаться, поэтому я нашел укромный уголок как раз там, где ручеек впадал в протоку, поудобнее устроился на бревне и стал ждать. В весеннем лесу стоял чудесный вечер: я сидел, вдыхая прохладный, ароматный воздух, и слушал доносившиеся сверху крики большого козодоя, издающего такой звук, будто кто-то энергично рубит огурец. Я почувствовал некое движение в мою сторону вдоль протоки: послышался приглушенный звук шагов и хруст гравия под чьими-то шагами. Я знал, что это не Сергей – он, должно быть, уже устроился где-нибудь на западном склоне, приготовившись, как и я, слушать. Однако долго теряться в догадках мне не пришлось: уже через мгновенье в поле моего зрения оказалась черная громада кабана, на фоне темной шкуры отчетливо выделялись его белые загнутые клыки. Я смотрел затаив дыханье. Он медленно брел по воде – в какой-то момент нас разделяло всего метров двадцать – и наконец скрылся из виду. Я выдохнул. Обычно дикие кабаны не проявляют агрессии{78}, но, если их спровоцировать, могут быть довольно опасны. Случалось, крупные секачи, вроде того, которого я только что встретил, наносили тиграм смертельные раны своими клыками. Когда по ним стреляют, они чаще бросаются в атаку, чем спасаются бегством, порой убивая охотника раньше, чем тот успеет перезарядить ружье. Особенно жуткий случай рассказал мне Джон Гудрич: кабан сначала убил стрелявшего в него охотника, а потом съел его ноги.

Едва я вновь погрузился в дремотное ожидание, как затрещала рация и я вздрогнул. Это кричал Сергей:

– Держись! Они бегут к тебе!

– Повтори, пожалуйста, – в замешательстве попросил я.

– Ищи какое-нибудь укрытие, брат! На тебя надвигается настоящее цунами! – проревел он, и я понял по его голосу, что он смеется.

Немного погодя я услышал, как лес накрыло волной шума: сквозь шелест листьев и хруст веток доносились визги. Я вскочил и юркнул за ствол дерева, спасаясь от урагана диких кабанов, который начисто смел всю растительность, пересек ручей и умчался прочь, – добрую его половину составляли поросята. Позже Сергей рассказал мне, что метрах в десяти от него проходило стадо из десятка кабанов и он не смог справиться с искушением зарычать на них, как медведь. По чистой случайности запаниковавшие животные бросились бежать как раз в том направлении, где, по расчетам Сергея, находился мой наблюдательный пункт.

Как только кабаны скрылись, я вернулся на место. Первые полчаса после наступления темноты было тихо, а потом сквозь треск помех вновь удалось разобрать шепот Сергея:

– Джон. У меня тут кое-что есть. Приходи как можно скорее.

Я включил налобный фонарь и прошагал около 300 метров напролом через заросли, следуя берегом притока, который должен был привести меня к Сергею. Приблизившись, я определил его местоположение по свету фонарика на холме, а когда из темноты показалось его лицо, то увидел, что он в растерянности.

– Я слышал свист рыбного филина, – сказал он, – поэтому был уверен, что рядом гнездовое дерево. Тогда и связался с тобой. Потом подкрался поближе и увидел силуэт взрослого филина, вон там, – показал он наверх. – Он прилетел сюда с другого берега реки и улетел туда же, когда я пошевелился. Но здесь ничего нет. Ничего похожего по размеру на гнездовое дерево. Я думал, они так свистят только рядом с гнездом.

Обратно в лагерь мы плыли в темноте.

На следующий день мы вернулись на остров и потратили несколько часов на поиски гнездового дерева, но все без толку. Рыбные филины явно наведывались сюда, но скорее ради охоты, чем для выведения потомства. Нам предстояло пересмотреть функции отдельных звуков, поскольку наши прежние предположения не подтвердились – раньше мы думали, что посвист рыбного филина связан исключительно с местом его гнездования, но это оказалось не так. Со временем мы выяснили, что рыбные филины издают такой звук, когда просят пищу, независимо от того, близко ли гнездо. Оглядываясь назад, я понимаю, что Сергей видел и слышал птенца второго года жизни, который достаточно велик, чтобы спутать его со взрослым филином, но при этом пока не может самостоятельно обеспечить себя добычей. Он звал своих родителей.

Ночью пошел дождь, да и время уже поджимало: через несколько недель я улетал обратно в Соединенные Штаты, а у Сергея накопились домашние дела, которые требовали его присутствия. Мы выяснили, что пара с Лосевки не выводила в тот год потомства, а без действующего гнезда, которое ограничило бы их перемещения, у нас почти не оставалось шансов найти их. Мы убедились, что они на месте, что с ними все в порядке, и на тот момент этого было достаточно. Мы добавили филинов с Лосевки и вторую, обнаруженную неподалеку от них, пару птиц в список потенциальных кандидатов на участие в предстоящем исследовании и решили, что пришло время возвращаться в Амгу. Нам оставалось сделать еще одну остановку в этих северных краях, на реке Щербатовке, а после отправиться в Терней и дальше – туда, где существуют такие блага цивилизации, как правопорядок и дорожные знаки. Полевой сезон близился к завершению.