Из-за горного хребта выглянуло солнце, оно застало нас на реке, рядом со снегоходами, которые тарахтели на холостых оборотах. Было 7 апреля, и трескучие ночные морозы давали небольшую надежду на то, что лед поутру будет прочным. Чепелев накормил нас сытным завтраком – рисом c жареным луком и маленькими кусочками оленины, – мы запили все это растворимым кофе с остатками сгущенки – подслащенного концентрированного молока, которое продается в небольших консервных банках с синей этикеткой и которое русские употребляют с неизменным энтузиазмом. Чепелев наверняка понимал, что вряд ли мы когда-нибудь снова окажемся в этих труднодоступных краях, и поэтому сказал, что двери его дома всегда для нас открыты. На прощанье он крепко пожал нам руки и пожелал удачи. Толя опять сел за руль зеленого снегохода. Шурик устроился на длинном сиденье большой «Ямахи», за спиной у Сергея. Я же встал на широкие полозья желтых саней и, схватившись за спинку, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на Вознесеновку, которая вскоре исчезла за горизонтом.
Дорога перед нами была довольно ровная, но, помня про обрушившийся ледяной мост и весенние наледи, мы не знали, насколько продвинемся, прежде чем столкнемся с препятствием. Едва мы покинули Вознесеновку, как путь нам преградила наледь. Это был тот самый участок реки, который мы с Толей беспрепятственно преодолели не более 12 часов назад, но за это время образовалась 30-метровая полоса снежной каши в полметра глубиной, которая заблокировала нам проезд. Сергей сходил на разведку и решил, что с помощью смекалки и грубой силы можно перебраться на другую сторону, и мы, втянув голову в плечи и стиснув зубы, понеслись на полном ходу.
– Впереди вода! – завопил Сергей, перекрикивая надсадный вой мотора.
Как только мы въехали в наледь, я крепко вцепился в сани. Задние гусеницы снегохода молотили жидкое месиво, в воздух летел фонтан тяжелой шуги, который бил мне в грудь и хлестал по лицу, будто давая пощечины. Не оттого ли Шурик охотно уступил мне место на санях: ведь в прошлый раз на наледи он, скорее всего, промок ничуть не меньше, но тогда я в суматохе просто на заметил этого.
– Толкай! – заорал Сергей и поддал газу, даже не обернувшись.
Мы с Шуриком спрыгнули в ледяную жижу. Я вцепился в спинку саней и стал толкать их вперед, не обращая внимания на лед и воду, которые просочились внутрь болотных сапог и теперь медленно впитывались в мою одежду. Сергей сыпал командами, как старшина на спасательной шлюпке, и соскользнул с сиденья, чтобы помочь толкать, но руля из рук при этом не выпустил. Общими усилиями мы дали саням разгон и оказались на дальней стороне наледи, где вращающиеся резиновые гусеницы нашли сцепление с твердой поверхностью и вытянули нас на лед. Оглянувшись, я увидел, что Толя на своем легком снегоходе бороздит шугу без особых затруднений. Мы не стали тратить время на переодевание и сушку вещей, хотя намокшие шерстяные носки плотно облепили мне ноги. Впереди нас могли ждать новые наледи, и мы не могли позволить себе тратить время на привал – вскоре наши опасения подтвердились. Здесь Самарга меняла направление и текла на юго-запад до самого побережья. В шести километрах от Вознесеновки, где пойма реки становилась шире, наш путь пересекла прокатанная колея, которая шла откуда-то с запада в сторону заброшенного поселка Унты. Сразу после этого река разделялась на множество рукавов. Чепелев советовал нам быть внимательнее в местах таких разветвлений, чтобы не сбиться с пути, но он не сомневался, что мы найдем проторенные тропы, по которым охотники ездили на снегоходах и санях всю зиму. Летом выбраться отсюда было гораздо сложнее – для этого требовалось хорошо знать территорию: река, по которой, казалось бы, легко пройдет лодка, могла таить в себе опасность в виде неожиданно возникшего на пути затора.
Только мы проехали пару километров без происшествий, как вдруг позади нас раздался громкий раскатистый треск. Я обернулся. Полоса льда между нашим снегоходом и Толиным отделилась от остального ледяного покрова реки и начала темнеть от сочившейся по ней воды. Толя сбросил скорость и остановился, наблюдая за происходящим.
– Давай же, жми на газ! – закричал Сергей, выводя Толю из ступора.
Мотор взревел, и снегоход метнулся через мокрую льдину, которая тем временем продолжала смещаться в сторону. Она слегка просела под машиной, но все же выдержала мимолетный натиск, и Толя остановился рядом с нами, тяжело дыша и ругаясь. С того момента каждая излучина реки внушала нам страх: что ждет нас там, за поворотом. Мы двигались вперед: преодолевали наледи, терпели накатывающие на нас волны грязи, обходили стороной провалы на месте бывших снегоходных троп и видели, как река пожирает лед у нас за спиной.
Наконец мы устроили привал в обгорелом остове барака в местечке под названием Малиновка и просушили над костром, потрескивающим на месте разрушенной печки, промокшие насквозь носки. Находясь в Агзу, мы планировали здесь остановиться, но это было до того, как мы увидели состояние барака, и до того, как начался ледоход. Сергею и Толе уже доводилось бывать в Самарге, но только летом, поэтому никто из нас не знал, сколько еще продержится лед. Мы не стали задерживаться в Малиновке, но стоило нам отправиться в путь, как вдруг прямо перед нами во льду разверзлась промоина и ручеек воды свободно заструился сначала вдоль левого берега, а потом пересек реку по всей ширине, потек уже по правому берегу и скрылся из виду за поворотом. Снегоходная тропа скатывалась под воду и после этого появлялась высоко на ледяном уступе за рекой. Проскочить, как по наледи, уже не получится. Мы попали в ловушку.
– Лучшего места для обеда не найти, – сказал Сергей, прикуривая сигарету и с тоской вглядываясь в даль.
Мы уже успели немало натерпеться, а до Самарги еще оставалось около 15 километров. Толя разложил костер прямо на толстом льду, чтобы согреть чаю, а Шурик пешком отправился на правый берег посмотреть, что нас ждет впереди. Он с трудом пробирался по лесу, где все еще лежали метровые сугробы, которые в отличие от речного льда не подвергались разрушительному воздействию наледей и солнечных лучей. Минут через двадцать Шурик вернулся и сообщил, что мы сможем прорубить тропу через заснеженную чащу, как несколько дней назад по дороге в Вознесеновку, и добраться до крепкого льда, который начинался сразу за излучиной. По его подсчетам, по чаще нужно было пройти около 300 метров.
Пойма реки была заполнена растительностью: сквозь снежный покров пробивались деревья и кустарники, а поверхность была неровной от многочисленных мелких ручьев, впадавших здесь в Самаргу. Прорубить тропу так же легко, как в прошлый раз, не получилось бы. И тем не менее никто не сомневался, что это единственный доступный нам способ выбраться отсюда – иначе бы нам пришлось оставить снегоходы на берегу и пойти по Самарге на лыжах, погрузив на спины все, что можем унести. Мы с Сергеем пробирались вперед, прорубая при помощи бензопилы как можно более ровный туннель через преграду.
Местами нам приходилось работать вчетвером: мы сыпали проклятиями, с трудом перетаскивая снегоходы и сани через какой-нибудь узкий овражек или сквозь прорубленный в зарослях лаз. Мы выбились из сил и насквозь пропотели, но все же час спустя выбрались на лед. Безотлагательность нашего бегства и отсутствие альтернатив подстегивали нас как нельзя лучше.
Через несколько километров мы миновали узкую теснину между гор, а после тропа неожиданно стала забирать в сторону от реки, и Сергей остановился. Перед нами расстилалось бескрайнее снежное поле с редкими крапинками тонких прошлогодних травинок, вызволенных из-под сугробов ветром и оттепелями. С севера нас полумесяцем, тянувшимся с запада на восток, обступили низкие, поросшие дубом и березой сопки. Низина к югу от нас вселяла надежду на близость Самарги, Татарского пролива и кульминацию нашего исхода.
– Друзья, мы почти у цели! – победоносно воскликнул Сергей, перекинул ногу через сиденье снегохода и придвинулся к рулю, довольно крякнув при этом.
По этому радостному поводу они с Шуриком закурили по сигарете, а Толя поднял на лоб защитные очки и с кряхтением потянулся. Компания из пяти лошадей недоверчиво посматривала на нас издалека; я подошел поближе, чтобы разглядеть их, но они отпрянули, сохраняя разумную дистанцию. Это были одичавшие животные, потомки стада, привезенного сюда в 1950-е годы для развития сельского хозяйства. После того как они выполнили свое предназначение, их отпустили на волю, предоставив им самостоятельно справляться с наводнениями и тиграми и не обременять своим присутствием колхозников, которые больше не нуждались в них. И хотя численность лошадей потихоньку росла и жилось им в целом неплохо, эта зима не пощадила их: костлявые, они стояли в глубоком снегу с похожими на рождественские украшения ледышками на длинных прядях хвостов.
Приободренные тем, что под нами твердая поверхность, мы помчались к Самарге. Толя чуть не разбил свой снегоход, когда нечаянно съехал с тропы и оторвался от земли, наскочив на скрытую кочку. Приземлившись в некотором смущении, он вернулся в строй.
Когда мы доехали до окраин Самарги, она показалась нам совершенно пустынной. С Татарского пролива налетал низкий шквалистый ветер, который безжалостно продувал поселок насквозь, не давая жителям носа высунуть наружу без надобности. В отличие от Агзу, где дома теснились вплотную друг к другу, в Самарге постройки стояли рассредоточенно, небольшими группами. Я догадался, что под снегом, льдом и деревянными мостиками скрываются речные протоки и болотца, и дома здесь строят на небольших сухих участках между ними, отчего в Самарге чувствуется атмосфера некой разобщенности.
Первые русские – три торговца пушниной – наведались в эти края в 1900 году. Один из троих вскоре умер от обморожения стоп, тем самым показатель выживаемости получил скромные 66 %{49}. Восемь лет спустя в устье Самарги появилась деревня старообрядцев, представителей русской православной общины, которые подвергались жестоким гонениям за то, что не признавали церковных реформ XVII века. Старообрядцы спасались бегством из центральных областей России: некоторые из них добрались аж до Аляски и Южной Америки, но большинство переселилось в глухие приморские леса, где никто не мешал им исповедовать свою религию.
Исследователь Владимир Арсеньев стал свидетелем зарождения Самарги. Он писал, что в 1909 году в устье реки Самарги стояло два дома{50} и жило восемь человек, у которых имелось две коровы, две свиньи, семь собак, три лодки и десять ружей. С тех пор было предпринято несколько неудачных попыток наладить здесь жизнь. Первой из них стал рыболовецкий колхоз «Самарга-рыба», организованный здесь в 1932 году и прекративший свое существование ровно три десятилетия спустя, возможно вследствие мощного землетрясения, которое изменило направление океанских течений, в результате чего где-то в 1950-е годы сельдь ушла из прибрежных вод. Второе предприятие – производство мяса и дичи, которое поддерживало и Агзу, – закрылось в 1995 году. Не так давно лесозаготовительная компания построила неподалеку от Самарги порт, и с появлением новых рабочих мест полторы сотни жителей поселка вновь обрели надежду на светлое будущее.
Мы проехали мимо выбеленных ветром и иссушенных солнцем бревенчатых изб с потрескавшейся краской, пересекли Самаргу и остановились у ряда домов, обращенных на Татарский пролив, как первая линия обороны. Ветер сдувал с ног, напоминая о том, что, несмотря на нашу удачную переправу, здесь все-таки властвует стихия. Сергей повел нас к одному из домов, компактной трехкомнатной избе, которую местная администрация держала специально для приезжих. Обычно в ней останавливались полицейские, которые по двое наведывались из Тернея, где располагался ближайший полицейский участок, якобы для поддержания порядка в отдаленных деревнях, на деле же такие поездки нередко оборачивались попойками, кое-как замаскированными под официальный визит. Сергей заранее договорился с главой Самарги, что мы поживем в доме в ожидании транспорта, который отвезет нас обратно на юг. Я посмотрел на часы. Казалось, мы провели на реке целую вечность, а на самом деле покинули Вознесеновку всего шесть часов назад.
Наше временное пристанище окружал неряшливого вида заборчик из разномастных штакетин, особенно крупные щели в котором были затянуты зеленой нейлоновой сетью. Неподалеку в снегу грустно стояла пятнистая корова; увидев, что мы приближаемся, она замерла и неподвижно смотрела на нас. Мы пересекли крошечный, заваленный рухлядью и занесенный снегом двор, чтобы поскорее укрыться от ветра. Позже я не раз перебирался через эти препятствия, чтобы попасть в расположенный за домом нужник, который стоял без двери, накренившись, словно стыдился своих многочисленных недостатков. Чтобы попасть в дом, нам волей-неволей пришлось разгрести сугробы перед крыльцом. Мы вошли в сени, заваленные коробками и ржавыми железяками, будто кто-то пожалел или просто забыл их выкинуть. За внутренней дверью, выкрашенной бледно-оранжевой краской, открывалась кухонька, а из нее можно было попасть в две смежные комнаты: вход в первую был сразу за печкой, а во вторую – слева, за раковиной, рукомойником и помойным ведром. Я обратил внимание, что изнутри бледно-оранжевую дверь украшало множество надписей, среди которых особенно выделялась одна: «Закрой дверь – и желательно с той стороны!», следом шли какие-то бредни о жизни и судьбе. Похоже, никто не обременял себя поддержанием порядка в доме, и все же в нем было относительно чисто. При беглом осмотре мы не обнаружили ни обвалившейся штукатурки, ни мясных куч в дальних комнатах – только голые матрасы на односпальных кроватях, письменный стол с телефоном, из которого сквозь помехи доносился слабый гудок, да книжный шкаф с потрепанными томиками и периодическими изданиями 1980-х годов.
Шурик принялся растапливать печь, а все остальные отправились разгружать сани и переносить вещи. Еще на подъезде к дому мы заметили колодец, поэтому я взял два пустых ведра и пошел за водой. Я не доверял деревенским колодцам: в Тернее мой друг{51} нашел в одном из них мертвую кошку. Но на этот раз выбирать не приходилось, так как вся остальная вода вокруг нас была солоноватой. Вернувшись, я поставил одно из ведер на печку, чтобы согреть воды для мытья, а второе разделил поровну между чайником и рукомойником. Мы планировали восстановить силы с помощью короткого отдыха и колбасы. И поскольку до сумерек было еще далеко, Сергей обещал свозить нас после этого к гнездовому дереву рыбного филина, которое он обнаружил прошлым летом на островке между протоками в устье Самарги.