Маммон вошел в зеркальную комнату, огляделся и остановил взгляд на притихших девушках. Те с опаской смотрели на странного посетителя с прозрачными и неподвижными глазами. Соломон закрыл дверь перед носом Рустама и вышел вперед. За все это время никто не проронил ни слова.

Соломон вдруг почувствовал укол ревности: Маммон с жадностью впился глазами в Еву и Соню. Он сел на диван между сестрами, театральным жестом прикрыл глаза ладонью, словно защищаясь от яркого солнца, и нараспев произнес:

— Уклоните очи ваши от меня, ибо они меня волнуют.

Ева с Соней с недоумением переглянулись.

— Пойдите же в объятия мои, — продолжал паясничать Соломон, — будем упиваться нежностями до утра, насладимся любовью.

— Сначала спальню твою надуши смирною, алоем и корицею, — ответила Соня.

— И коврами да разноцветными тканями египетскими убери постель твою, — подхватила Ева. — А мы пока пойдем припудрим носики.

Девушки поднялись с дивана и шаткой походкой направились к выходу. Маммоном даже не сдвинулся с места, чтобы пропустить их, и им пришлось обойти его с двух сторон. Сестры вышли в коридор, и дверь за ними захлопнулась. Проводив их глазами, Маммоном отвернулся и молча уставился на Соломона.

Соломон указал рукой на противоположный диван:

— Располагайся.

— Благодарю.

Маммон расположился на диване. Сохраняя молчание, Соломон поставил перед Маммоном чистый бокал и смешал в нем коктейль, после чего налил выпивку и себе.

Он поднял бокал и произнес крылатую фразу на латыни:

— Ин вино веритас![13]

Маммон одобрительно кивнул:

— Твое знание мертвого языка делает тебе честь. Однако опрометчиво рисоваться перед тем, для кого латынь является вторым языком после древнегреческого. Ведь если я отвечу тебе стомакхум ульцерис[14], ты вряд ли поймешь из моих слов, что у меня язва желудка?

Будто вспомнив о чем-то, Маммон достал из кармана блистер и, пошуршав им, выдавил одну таблетку на ладонь и отправил ее в рот.

— Сочувствую, — ответил Соломон. — Ну а я живу по-хайямовски. Сидя на берегу ручья, вином и каждым мгновением наслаждаюсь я с луноликой, не сожалея о минувшем и не заглядывая в грядущее. Да, и еще сверля мыслью жемчужины мудрости.

Кривясь то ли от горечи принятого лекарства, то ли от желудочных колик, то ли от нелепых слов Руя, Маммон проследил, как Соломон сделал большой глоток и смачно причмокнул от удовольствия.

— Положение твое плачевно, — заметил Маммон, — однако ты делаешь вид, будто ничего не происходит. Мне отрадно констатировать, что после всего случившегося ты не утратил веру в себя.

— Ты отказываешься выпить со мной, — прервал его Соломон, — ну а я не желаю продолжать с тобой этот беспонтовый разговор.

Маммон промолчал. Никто из мужчин больше не произнес ни слова, и повисла долгая пауза, во время которой оба разглядывали друг друга, Маммон в открытую, а Соломон сквозь черные стекла солнцезащитных очков.

Дверь открылась, и в кабинет вошли близняшки Ева и Соня. Соломон с Маммоном непроизвольно повернулись в их сторону. Выглядели девушки посвежевшими, а под их носиками действительно было припудрено чем-то белым. К тому же они успели переодеться в сценические наряды, и теперь на них были кислотно-желтые латексные бикини.

Ева помахала рукой Соломону и торжественно произнесла:

— Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь!

Она села на диванчик к Соломону и присосалась губами к его щеке.

Соня подсела к Маммону и не менее торжественно пропела:

— Подкрепи меня вином, освежи меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви!

Маммон промолчал, а Соломон рассмеялся:

— Все испытал я мудростью и нашел, что горче смерти женщина, потому что она — сеть, и сердце ее — силки, руки ее — оковы…

Соломон вдруг помрачнел, словно вспомнив о чем-то неприятном. Освободившись от объятий Евы, он разлил по двум бокалам коктейль и раздал их девушкам.

Принимая из его рук бокал, Ева томно произнесла:

— Она протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено.

— Глубокая пропасть — уста блудницы, — мрачно заметил Соломон.

Себе он налил чистый, неразбавленный виски и с жадностью припал к бокалу. Допив до дна, он со звоном отставил на стеклянный столик пустой бокал и, утерев рот рукой, окинул взглядом полуобнаженное тело Евы.

— Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная Ева, твоею миловидностью, — заговорил Соломон пьяным голосом. Он провел рукой по изгибу ее бедра, по талии и выше. — Округление бедер твоих. Живот — круглая чаша. Этот стан твой похож на пальму. Влез бы я на тебя, ухватился бы за ветви твои, и груди твои были бы вместо кистей винограда.

Соломон вдруг с жадностью припал лицом к ложбинке между грудей Евы.

— Два сосца твои, — невнятно промычал он, — как у серной лани. Нет, у горной серны. Или лани? Мать твою, не помню…

Ева невольно простонала под неистовыми ласками Соломона.

Маммон безотрывно глядел на это разнузданное зрелище и безмолвствовал.

— Он чокнутый, — спокойно сообщила ему сидящая рядом с ним Соня, попивая свой коктейль. — Теперь он заставляет всех девочек читать этого, как его? А, вспомнила, Эксгибициониста.

— Екклесиаста, — поправил ее Маммон.

— Ну да, точно.

— В его речах вся мудрость мира! — оторвавшись от груди Евы, воскликнул заплетающимся языком Соломон.

Его солнцезащитные очки съехали набекрень. Прицелившись одним глазом, он приклеился ртом к губам девушки.

— Видал? — Соня кивнула подбородком в его сторону. — Развивает нас духовно. Говорит, что в человеке все должно быть прекрасно. И тело, и душа, и помыслы. И раз мы такие красотки, то просто обязаны соблюсти эту… — Девушка нахмурилась, припоминая слово. — Ну как там ее, подскажи?

— Калокагатию, — не задумываясь, подсказал Маммон.

— Да, ее самую.

Продолжая пристально наблюдать за странным поведением того, кто покинул свой дом, бросив жену с детьми, и был на волосок от тюрьмы, Маммон спросил у Сони безразличным голосом:

— И что еще вы читали?

— О, много чего, — оживилась Соня. — В прошлом месяце, например, это был Мао Цзедун.

— «Дао дэ цзин», дуреха! — не сдержался и исправил ее Соломон.

Соня равнодушно пожала плечами:

— Да какая разница. Все они, китаезы, на одно лицо.

Она приложилась к бокалу. Маммон ничего не ответил. Повисла неловкая пауза. С чавканьем жуя лица друг друга, Соломон с Евой продолжали изображать страсть.

Маммон нарушил молчание:

— Как видно, я напрасно пришел к нему сегодня.

Соня погрызла кончик розового ногтя, сплюнула в сторону и деловито заметила:

— Мудрость нашего глубоко уважаемого и горячо любимого Сола заключается в том, чтобы поменьше совать нос в чужие дела и не давать повода, чтобы совали носы в его дела. Он крайне деликатный человек. Просто ты сразу не просек этого. Не сердись на него.

Соня прильнула к Маммону, расстегнула молнию на его спортивной куртке и запустила пальцы в густые и черные волосы на его груди. Маммон никак не отреагировал на ее действия. Он так и продолжал пристально смотреть на Соломона, словно изучая его.

Соня обидчиво надула губы:

— Ну что ты такой скучный? Я что-то не то сказала?

Маммон повернулся к ней:

— Ты, видно, хорошо знаешь своего хозяина. Скажи, есть ли у него какое-либо сокровенное желание?

С этими словами Маммон достал из кармана куртки пачку пятитысячных купюр, послюнявив палец, вытянул из нее одну бумажку и предложил ее Соне.

Та привычным жестом взяла ее и, оттянув латексный топ, сунула между грудей.

— Ему мало «Неона», — ответила Соня. — Он хочет отгрохать новый клубешник, какого еще не видывали. Представь только, подземный боулинг на полторы сотни дорожек, пять уровней танцполов, бесчисленные бары, рестораны, стриптиз, приват-кабинеты. Да у него бы вся страна тусила, не говоря уже о побережье! Уже и проект готов, он и строителей подрядил, и в материалы вложился. Даже крутейшее название придумал — «Найториум»!

— Клянусь, прекрасная мечта, — одобрил Маммон.

— Да, но какой-то ничтожный чинуша из администрации тормозит весь его проект.

— А в чем причина отказа?

— Место, видите ли, выбрано в водоохранной зоне, вот он и не дает разрешения на строительство.

— Так что же Руй не подкупит его?

— Пытался, но тот не берет. Боится до дрожи в поджилках.

— Дивлюсь я порой, глядя на вас, людишек. Отчего не можете обернуть неблагоприятные обстоятельства себе во благо?

Соломон, слыша их разговор, оторвался от губ Евы и возмущенно вставил:

— О чем ты трешь?

Маммон перевел на него тяжелый взгляд:

— Об искусной блуднице, в тенеты которой попал ты, аки голубь лесной в силки охотника.

— Что-то я не догоняю твоих притчей, мужик? Ты можешь говорить яснее?

— Туп человек во хмелю. Сейчас отправляйся спать, а утром мы с тобой поговорим.

Маммон поднялся с дивана:

— Надеюсь, ты не будешь возражать, если я останусь на ночь в твоем гостеприимном заведении?

— Буду рад видеть тебя своим гостем, — ответил Соломон и уронил голову на грудь.

Маммон оглядел притихших девушек:

— А есть ли у вас заветное желание, соблазнительные баядерки?

— Конечно, — ответила Соня и, кивком указав на Соломона, добавила: — Чем мы хуже него? Мы тоже хотим собственный ночной клуб.

— Так знайте, отныне все в воле вашей. Разделите со мною ложе, и я поведаю вам, как воплотить сей замысел в жизнь.

— С превеликим удовольствием, — ответила за двоих Соня и подмигнула сестре.

В обнимку с Соней и Евой Маммон вышел из зеркального кабинета, оставив храпящего на диване Соломона в полном одиночестве.