Вспомнил известную присказку: «Пиво без водки — деньги на ветер». Водка израильского производства довольно дрянная, а вот пиво делать тут научились. Не чета чешскому, конечно, но в жаркий день сойдет. Что до ерша, то он остался в прошлом — в советской жизни. В ряде стран предпочитают иной способ бросать деньги на ветер.
Жил в Южной Африке один нехороший человек. По происхождению был египтянином, по образованию — инженером, по роду занятий — террористом. Звали его… Ну, допустим, Ахмад. Южная Африка огромная, и Ахмад выбрал для обитания крохотный Свазиленд (сегодня Эсватини), что на юге, севере и западе граничит с ЮАР, а на востоке — с Мозамбиком. Живописно, спокойно и нет помех, чтобы организовать поставку «Хезболла» двигателей для беспилотников. Товар пользовался спросом, бизнес шел в гору. Ахмад переселился в собственный дом с бассейном, стал ездить на Audi A8 и обедать в дорогих ресторанах. Показная роскошь не могла не раздражать спецслужбы малоразвитых стран, и вопрос был лишь в том, чье терпение лопнет первым.
Самой слабонервной, разумеется, оказалась внешняя разведка Лихтенштейна.
Гепард по кличке Мур проходил у нее по военному ведомству. (Эти пятнистые хищники семейства кошачьих обитают в Африке и на Ближнем Востоке, и еще в Древнем Египте их пробовали одомашнивать и использовать для охоты. Гепарды необычайно быстрые [за три секунды способны разгоняться до 110 км/ч], предпочитают охотиться днем, и, да, еще у них мертвая хватка.) Муру и поручили решить вопрос с Ахмадом. На профессиональном сленге разведчики Лихтенштейна культурно называют это крайним сценарием. Кому из них пришла в голову такая неожиданная идея, неизвестно, но мне кажется, что стратег вдохновлялся комедией «День выборов»[152]. Помните речь генерала Бурдуна: «Вот точно такой же миной, только меньше, но другой, дельфины, воевавшие на нашей стороне, взорвали немецкий крейсер "Гюнтер Нетцер"»? Если дельфины сумели потопить целый крейсер, то гепарду, без сомнения, по силам загрызть одного террориста.
Разрабатывали сценарий, подбирали сотрудников, которые рискнули бы поработать в компании с хищной кошкой, создавали подобие бродячего цирка. Мура все жалели: было понятно, что полиция его застрелит. Как и другие хищники в армии Лихтенштейна, Мур был дрессированным питомцем, но ему предстояло привыкнуть к новым условиям — к другому «хозяину», к другому дому, к другому окружению — шуму города. Новым «хозяином» стал молодой оперативник — любитель острых ощущений с крепкими нервами. Его подруга, высказав все, что думает, съехала к маме.
Сначала обучение проходило в манеже, где Мур по инфразвуковому сигналу прыгал на манекен. Затем тренировки стали проводить в условиях, приближенных к реальным. В парке, находящемся в центре большого города, высоким глухим забором выгородили большое пространство. Мур, притаившись в кустах, ждал, пока из дверей парковой избушки не покажется «Ахмад», одетый в защитный скафандр. Армейский дрессировщик К подавал команду — гепард вылетал со скоростью пули и бросался на «жертву». Оттянуть его от «Ахмада» в скафандре получалось лишь при помощи специального приспособления. Тренировались через день, сбоев не было, но к концу второй недели гепард, ослушавшись команды, направился к выходу из парка. Дрессировщик К бросился за Муром, отчетливо матерясь по-русски. А его, для информации, абсолютно все считали местным уроженцем.
К сожалению, неудавшийся побег с тренировки оказался не последним критическим моментом в пьесе. Группа вылетела на задание. Ждала в парке, прилегающем к любимому ресторану Ахмада. Террорист вышел, но вышел не один, и команду «фас» Муру не дали. Вернулись на другой день, все вроде шло хорошо, но случилось невероятное. При виде хищника Ахмад развел руки в стороны, присел и дико зарычал, а Мур разумно решил не связываться с неизвестной зверюгой и поджал хвост. На место прибыл полицейский патруль. Оперативники успели скрыться, а брошенного Мура в наморднике доставили в питомник. Несколько месяцев спустя «супружеская пара» агентов вернулась в Свазиленд и вызволила горе-преступника.
Налогоплательщикам Лихтенштейна операция обошлась в круглую сумму в твердой валюте. Интересуюсь спросить, а что, попроще было никак? Неужели в распоряжении разведки этой маленькой, но гордой страны нет ни снайперских винтовок с ПББС[153], ни пистолетов с глушителем, ни кухонных ножей, ни ядов? Но нет, видимо, требовался полет фантазии. Требовался экзотический коктейль «Смерть в полдень», а не банальный ерш.
Поскольку я начал главу с присказки, то и продолжу ее тем же курсом. «Каждый сходит с ума по-своему» — фраза, верная при любом строе и во все времена года. Но не надо думать, что в Израиле в плане шпиономании творится полный хаос. Есть на свете страны, где этот процесс протекает с той или иной активностью на протяжении десятилетий.
В 1952 г. указом премьер-министра Бен-Гуриона было учреждено Бюро по связям, более известное сегодня как «Натив». Деятельность организации ориентировалась на поддержание связей с евреями СССР и стран Восточной Европы.
Вспомним реалии тех дней. Плотный железный занавес, разгар борьбы с космополитизмом под негласным лозунгом «Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом!», роспуск объединений еврейских советских писателей в Москве, Киеве и Минске, аресты и расстрелы деятелей Еврейского антифашистского комитета. Были закрыты все еврейские музеи, ликвидированы все еврейские театры, в газетах открыто травили евреев — деятелей науки и искусства. По данным Ильи Эренбурга, к 1953 г. арестовали 217 писателей-евреев, 108 актеров, 87 художников, 19 музыкантов. Не лучше обстояли дела и в науке. В биологии боролись с вейсманизмом-морганизмом[154], повсеместно внедряя учение Мичурина, в физике громили теорию относительности и квантовую механику. Капица, Йоффе, Мандельштам и Папалески, в свое время работавшие за границей, обвинялись в том, что «ориентируют нашу молодежь не в направлении решения задач, стоящих перед нашей Родиной, перед страной социализма, а в направлении решения задач, интересовавших иностранные научные и ненаучные организации, в духе чуждых нам идей космополитизма, от которых только один шаг до явного предательства интересов нашей Родины»[155].
Бюро по связям подчинялось канцелярии премьер-министра Израиля и было частью разведсообщества. Открытой информации о работе «Натив» в то время почти нет, многие материалы до сих пор засекречены, но в общем и целом деятельность организации сводилась к помощи евреям в вопросе репатриации. Иногда, как это было в Румынии, речь велась о выкупе желающих уехать в Израиль. Начиная с 1948 г. Румыния наладила «экспорт» евреев по цене от $1500 до 2000 за голову. В первые четыре года в Израиль было продано 125 000 евреев на общую сумму $2 млн. Торговля шла через Лондон, где работал некий Генри Якобер, посредник, который, надо заметить, имел неплохие комиссионные от сделок. В 2020 г. я занимался в «Натив» подготовкой архивов к рассекречиванию и публикации и собственными глазами видел платежные ведомости: имя, фамилия, профессия, дата, сумма.
В отличие от Румынии и Польши, в СССР сотрудникам «Натив» оставалось только собирать информацию о евреях, при случае переправлять им учебники иврита, а иногда присылать вызов от несуществующих родственников. Работа Бюро по связям была очень важной, однако мне следует сделать важное заявление: «Натив» никогда, ни-ког-да не занимался шпионажем. Сегодня организация не входит в разведывательное сообщество, ее деятельность связана с тем, чтобы принять и проверить документы у потенциальных репатриантов, организовывать культурные программы на постсоветском пространстве, обучать ивриту.
У читателя может сложиться ощущение, что «Натив» — мистическая организация, которая вершит судьбы возможных репатриантов, а работают там бездушные роботы. Ни то ни другое не соответствует реальному положению дел, хотя с годами Бюро по связям изрядно бюрократизировалось и время от времени попадает в скандальные газетные хроники.
Первым директором «Натив» кадровый разведчик Шауль Авигур, следующим — Нехемия Леванон. Нехемия, один из основателей организации, связал с ней практически всю свою жизнь. В 1952 г. Леванона направили на должность дипкурьера в израильское представительство в Стокгольме, однако в действительности он изучал положение евреев СССР, разрабатывал формы помощи, в том числе возможность нелегального перехода через финскую границу и последующую алию в Израиль. Нехемия был одним из инициаторов и лидеров кампании международного давления на советские власти, имевшей своей целью заставить СССР поднять железный занавес для свободной еврейской эмиграции. Усилия эти приносили плоды: несмотря на отсутствие дипломатических отношений между СССР и Израилем, сотни тысяч человек получили фиктивные вызовы и сумели репатриироваться. С 1980 по 1985 г., при Менахеме Бегине, должность директора «Натив» занимал кадровый офицер, профессор Еврейского университета, биохимик и военный историк Йехуда Лапидот[156]. Он, в свою очередь, передал должность Давиду Бартову, личности незаурядной. Поскольку на определенном этапе жизнь свела меня с семьей Бартов, расскажу о Давиде подробнее.
Давид Бартов (Гутенский) родился в Польше, в местечке Мотоль. Сегодня оно находится на территории Беларуси. Окончил знаменитую гимназию «Тарбут» в Пинске. После захвата Красной армией Восточной Польши в начале Второй мировой войны семью Гутенских выслали в Сибирь. На родину Давид сумел вернуться только в 1946 г., а уже через год переехал в Берлин и там стал одним из создателей и преподавателей ивритской школы для детей-беженцев. Еще два года спустя Гутенский репатриировался в Израиль, где получил работу в канцелярии премьер-министра Израиля, окончил юридический факультет Еврейского университета в Иерусалиме и был юридическим советником трех президентов страны. В конце 1960-х Давида назначили на должность мирового судьи, затем он стал окружным судьей, а еще позже занял высокий пост заместителя председателя Иерусалимского окружного суда. Выйдя на пенсию, Бартов до 1992 г. руководил «Натив».
Зимним вечером 1992-го в отделение изотопной диагностики госпиталя «Хадасса»[157], где я тогда работал, из терапевтического корпуса доставили пациентку. Пока я подготавливал препараты и оборудование, ее держал за руку немолодой высокий мужчина с безупречной осанкой.
У Эстер Бартов — так значилось в деле — были очень плохие вены. Требовалось большое везение, чтобы с первого раза попасть в одну из них на тыльной стороне ладони. «У вас легкая рука», — сказала по-русски с легким акцентом Эстер. Подошел ее спутник, представился: «Давид, муж». Через пару дней я навестил Эстер в палате. Давид сидел у постели супруги. Я думал, что заскочу на пару минут, но визит затянулся. Бартовы рассказали, кто они и откуда. Заходил проведать Эстер также друг семьи, генерал разведки Рафи Пелед, который позже сыграет в моей судьбе немалую роль.
Преемником дипломатов, военных и юристов на посту директора «Натив» оказался Яков Кедми (Казаков). Во всех источниках в его биографии непременно указывается, что он «принимал участие в Войне Судного дня, где служил в одном танковом батальоне с будущим премьер-министром Израиля Эхудом Бараком». Кедми зачем-то окутал деятельность «Натив» флером суперсекретности, с которым она не вязалась уже много лет.
В 2019 г. я впервые оказался в Москве после 32 лет эмиграции. В рамках недели Израиля на международной книжной ярмарке предстояла презентация моей книги[158], были запланированы выступление на «Радио России» и несколько встреч с читателями. Официально я значился командированным в Россию сотрудником «Натив».
В первый же вечер на лекции в Израильском культурном центре я заметил в первом ряду невзрачного мужчину лет сорока, напоказ державшего на коленях мою книгу. В течение полутора часов он кивал и поддакивал, всячески выражая сочувствие и интерес к теме алии. После моего выступления, терпеливо дождавшись, когда все слушатели разойдутся, попросил подписать экземпляр книги. На вопрос «кому?» мужчина, на секунду замявшись, все-таки вспомнил, кто он по легенде.
Следующим вечером он снова появился на встрече с читателями в большом книжном магазине. Представился сотрудником «Росатома» и все время пытался перевести разговор на текстильную фабрику — ту, что в Димоне. На мой вопрос «А ваше начальство в курсе, что вы разговариваете с иностранцем?» ответить не смог, но принялся вытаскивать из толстенного портфеля то одну статью, напечатанную в Израиле, то другую — все по ядерной физике — и расспрашивать меня об авторах. Мне все это надоело, и я попрощался.
На другой день, сидя за чашкой кофе в кабинете посла, я хотел рассказать «полномочному и чрезвычайному» о навязчивом мужчине лет сорока, но он прервал меня и приложил палец к губам. А по возвращении в Израиль меня ожидала долгая беседа в ШАБАК. Мне показали фото поклонника моего творчества и по совместительству агента. Он безмятежно улыбался на фоне крейсера «Аврора».