Чтобы немного отвлечься, продолжим наши шпионские игры.

В чужой стране, в незнакомом городе, в многоэтажном доме с подземным гаражом проживает «объект», внешность которого разведке не известна. Дом не охраняется, консьержа в нем нет, но на двери есть кодовый замок. По оперативным соображениям, проникнуть в дом или в гараж можно лишь дважды. Как, не засветившись, установить, в какой квартире проживает «клиент»?

Пара агентов на мотоцикле преследует по городским улицам машину «объекта», чтобы установить у нее на крыше магнитную бомбу. Все происходит на высокой скорости. Во что должны быть одеты диверсанты, чтобы в момент «работы» пассажир гарантированно не упал с мотоцикла?

Агент — правша, пистолет у него в правой руке. Он ранен в левую руку, то есть она не дееспособна. Как передернуть затвор пистолета?

Куда ни посмотри, везде написано, что агенты МОССАД пользуются пистолетами «Беретта» 0,22 калибра. Допустим, что так и есть. Почему выбор пал именно на это оружие? Модель, о которой идет речь, официально называется «Беретта-70», выпускалась она с 1958 по 1985 г. Компактная, легкая, помещается в кармане, удобно сидит в руке, имеет очень малую отдачу. Калибр 0,22 — это в дюймах, в привычной нам метрической системе он составляет 5,59 мм. Пулю столь малого калибра отличают слабое останавливающее действие и относительно малая глубина проникновения. Именно поэтому мы и читаем в книгах, что «агенты выпустили в террориста всю обойму». (Стандартная обойма для такой модели включает семь патронов.) В то же время малая глубина проникновения оптимальна, если стрелять предстоит в самолете: инцидент вряд ли приведет к разгерметизации салона.

Почему в несанкционированных, секретных миссиях «клиента» стараются повалить на спину, а не на живот? Намек: нос легко травмируется со всеми вытекающими последствиями.

В Израиле приличный частный курс стрельбы из пистолета составляет 40 учебных часов, очень хороший — 60 часов. Это весьма недешевое удовольствие, учитывая стоимость непрерывно дорожающей амуниции. Практически все инструкторы — отслужившие офицеры спецназа, и учат они по одной и той же системе. Всего сейчас не упомню, дело давнее, но вот темы, которые отрабатываются на курсе длительностью 60 учебных часов:

  * сборка-разборка с открытыми и закрытыми глазами;

  * смена магазина на ощупь, на бегу;

  * стрельба по одной мишени из положений стоя, с колена, лежа на животе, лежа на боку, лежа на спине. Смена положений после серии выстрелов;

  * то же самое, при стрельбе по двум и по трем мишеням;

  * стрельба из-за укрытия: из окна, из-за стены дома, из-за машины;

  * правильное перемещение от укрытия к укрытию;

  * правильное перемещение при стрельбе;

  * стрельба по одной движущейся мишени;

  * стрельба по многим мишеням, установленным на разном расстоянии;

  * стрельба в темноте на звук, на вспышку света;

  * стрельба по мишени, имитирующей террориста, который удерживает заложника;

  * умение эффективно тормозить после быстрого бега;

  * стрельба при физических помехах: толчках в грудь, в спину, в бок;

  * стрельба по многим мишеням-террористам, перемешанным с мишенями-прохожими;

  * стрельба из окна автомобиля, в статическом положении и в движении;

  * стрельба в макете автобуса;

  * стрельба в макете ресторана;

  * умение пробираться сквозь толпу, бегущую на стрелка;

  * зачистка комнаты одним и двумя стрелками.

Надо сказать, что это весьма солидный багаж, значительно превышающий тот, что получает обычный полицейский. Однажды мне пришлось долго общаться с двумя итальянскими патрульными — карабинерами. Говорили о том о сем, честили начальство, другими словами, нашли общий язык. Когда начали обсуждать, кто и сколько стреляет, выяснилось, что и тут все похоже. Итальянцы стреляли дважды в год по 30 патронов, израильтяне — по 50. Но вот форма у карабинеров — действительно загляденье.

Рассказывает Р, бывший сотрудник «Бюро», много лет проработавший в Европе «прыгуном», то есть агентом, возвращающимся домой на базу после каждой операции.

Я взял машину в аэропорту, все как обычно, без помех. Передо мной со стоянки выехал белый «Фиат». Какое-то время мы держали дистанцию. В те времена навигаторов не было. Затем я немного замешкался, и за мой образовался небольшой хвост машин. Три-четыре из них быстро объехали, а две остались. Притормозил впереди «Фиат». Я повернул направо. «Фиат» рванул вперед и исчез, а из двух «хвостов» остался только «Гольф». Он держался метрах в двухстах позади. На очередной развилке Загреб — Марибор я снова заметил «Фиат», он как будто ждал моего выбора: прямо или направо? Когда мы всей тройкой дружно повернули направо, на Любляну, я был почти уверен, что меня пасут.

Добрались мы до Любляны. Вольфова улица, где был мой отель, оказалась в пешеходной зоне. Отель совсем рядом, а стоянка — в квартале от него. В отеле сказали, что номер еще не убран. Сел в холле, сижу, смотрю по сторонам.

Справа от меня в креслах двое парней, по виду арабы. Мне показалось, что у одного из них на указательном пальце правой руки мозоль. Обычно это бывает при продолжительном использовании автомата. Я встал в метре справа от него и вполголоса сказал: «Fuck you!» Парень не прореагировал. Правым ухом он плохо слышал. При стрельбе из калашникова громкость 130 децибел.

Утром, за завтраком, я снова увидел этих парней. Они пили кофе за соседним столиком, переговаривались между собой по-арабски. Я сознавал, что они не имеют ко мне никакого отношения, но они меня безотчетно раздражали. Уж больно вальяжно сидели. Вставая, я незаметно опустил в карман куртки одного из них пакетик с неким наполнителем. Я успел подняться к себе в номер, позвонить в полицию, выждать минут десять, спуститься в холл и дождаться приезда агентов в штатском, а парни все еще завтракали. Их обыскали и увезли: десять грамм содержимого пакетика — не шутка. Конечно, при анализе выяснится, что там был «Маниколь», очень похожий на сахарную пудру, но день в каталажке и пара неприятных допросов им были обеспечены. Дома я доложил о своей выходке и получил по полной.

Для тех, кому это необходимо, в «Бюро» проводятся уроки small talk — умение вести непринужденную беседу, не касаясь политики и неприятных тем. Приведу пример. Правда, это уже «выпускная» беседа, результат полугодовой тренировки.

Комната с двумя креслами, включенный магнитофон, видеокамера. Имитация салона самолета. Разговор по-английски. Экзаменатор устраивается в кресле. Ухоженная дама лет сорока — сорока пяти. Я ее раньше не видел. Высокая, ни грамма лишнего веса, короткая стрижка, джинсы и голубая блузка с этикеткой Karl Lagerfeld. Духи Paloma Picasso. Роняет книжку — надо поднять. Набоков на испанском. Обаятельная улыбка, прямой взгляд, thank you very much.

— Не за что. Нам долго лететь вместе, так что позвольте представиться. Джон Смит.

— Очень приятно. Линетта. Моя фамилия очень сложна для чужого уха, поэтому считайте, что я тоже Смит.

— Мы, скорее всего, не родственники, даже не дальние.

— Конечно, с такой-то фамилией.

— Скоро обед, надеюсь, вы не вегетарианка?

— Нет, боже упаси. Думаю, я остановлюсь на курице карри, а вы?

— Предпочитаю рыбу.

— Хороший выбор, господин Смит.

— А как продвигается ваш Набоков?

— Хорошо. Я перечитываю «Защиту Лужина». Это испанский перевод.

— Испанский ваш родной язык?

— Второй. Я живу в Буэнос-Айресе, хотя родилась и выросла в США.

— Интересно. Расскажите поподробнее.

— Да, конечно. Но сначала пройдемся по вашей легенде.

— Почему вы говорите о легенде?

— Ну, не собираетесь же вы рассказывать первой встречной реальные подробности своей жизни. Хотя, впрочем, кто вас знает, что за жизнь вы ведете. Вы врач? Профессор университета?

— Я журналист и военный обозреватель.

— Как интересно! И что же вы в данный момент обозреваете?

— Последствия La Guerra de las Malvinas[81].

— Не прошло и четверти века… Быстро же вы, однако, отреагировали.

— А до нас, знаете, новости медленно доходят. Римская провинция в прошлом, да и последствия Британского мандата не изжиты полностью.

— Что ж, вы остры на язык. Так вернемся к Набокову.

— Конечно. Только я, честно говоря, не люблю «Лужина».

— А есть что-то, что вам нравится?

— Да, повесть «Машенька», например.

— Естественно, романтическая любовная история, война, иммиграция… Понимаю.

— Что ж в этом плохого? Романтики, кстати, полно и в испанской литературе.

— Примеры, пожалуйста, Джон. Приводите примеры, не будьте голословным.

— Борхес, к примеру, насквозь романтичен. Правда, его романтика другого склада, чем набоковская.

— Ну, если уж вы столь смелы, что затронули Борхеса, то, может быть, ответите, господин журналист, что еще общего между этими двумя великими?

— Линетта, за кого вы меня держите? Оба родились в 1899 году.

— Браво! У вас там, в Израиле, все такие образованные? Ставлю вам 100.

Читатель, вы видите себя на таком экзамене? Примерьте на себя так и этак. Сколько раз за десятки лет жизни в Израиле я пытался помочь вновь прибывшим найти разумную работу и в ответ на вопрос «Как ваш английский?» слышал: «Да, понимаете, вообще-то не очень…» Имевшаяся в стране исхода система обучения начисто отметала контакты с носителями языка. Кроме того, словарный запас, на который обращали внимание, был подобран тенденциозно. Такие были времена. Но сменились поколения, учись не хочу. Полковник управления «С» ПГУ КГБ Станченко, куратор нелегала Тореадор, небезосновательно утверждал, что русское ухо очень восприимчиво к иностранным языкам и акцентам[82]. Англосаксам чужое произношение дается значительно сложнее. Так в чем же дело? Думаю, что в непонимании реалий современного рынка труда. Даже выдающиеся в своей области люди относились к языкам с долей снисходительности. Лауреат Нобелевской премии по физике Виталий Гинзбург признавался в своих записках: «Ну нету у меня способности к языкам, а мой родной язык — русский»[83].

Лет 15 назад я столкнулся на бензоколонке с русскоязычным человеком среднего возраста. Он заправлял машины и протирал ветровые стекла. Разговорились, я спросил, кто он и откуда. Ответ удивил: инженер-конструктор одного из «ракетных» НИИ. Конечно, на заправке тоскливо, хотелось чего-нибудь «по специальности». В тот же день я позвонил коллегам в АМАН и услышал: «Если он действительно тот, за кого себя выдает, то ни язык, ни возраст не станут проблемой. Приставим к нему переводчика». Три раза я предлагал инженеру написать по-английски резюме и передать его мне. «Вот дочка приедет, она мне напишет, а то я сам не очень». Так он и работал на бензоколонке, пока не исчез из моего поля зрения.

И напоследок расскажу совсем курьезную историю о трудоустройстве, о своем желании помочь и об иностранной разведке. На дворе стоял 1998 год. Репатриировался в Израиль физик из Красноярска, большой специалист по нейрокомпьютерам, прежде работавший на военной приемке. Обосновался в центре абсорбции для вновь прибывших, устроился в ближайший ресторан мыть посуду. Далее вышеописанный алгоритм. Позвонил мне: «Меня вызывают в Тель-Авив на какую-то беседу, проезд оплатят. Ехать?» «Конечно, — ответил я, — поезжай». В «Службе» ему сказали, чтобы увольнялся из ресторана и принимался за реферат по специальности. Он написал, отвез в Тель-Авив. Через неделю его вызвали опять. «Мы не бюро по трудоустройству, но поможем. Вот номер телефона, позвоните, спросите Йоси. Он в курсе». «А что за место?» — поинтересовался мой протеже. «Так, фирма одна из области распознавания летательных объектов». Прошла неделя, физик позвонил мне.

— Слушай, ничего не понимаю. Звоню, как сказали, а там говорят, мол, ошибка, и вешают трубку.

— А как ты звонишь? Что говоришь?

— Ну как? Нормально спрашиваю. Здравствуйте, это ракетный институт?

— Тебе что, так и велели спрашивать?

— Нет, велели спросить Йоси. Но несолидно как-то, я же с ним не знаком.

С проблемой разобрались, и физик услышал в телефонной трубке по-русски: «Дорогой вы наш, а мы вас уже заждались!»

Вы, конечно, думаете, что это happy end. Не тут-то было! Когда я рассказал физику всю нехитрую комбинацию, он неожиданно изрек: «Так ты сдал меня иностранной разведке?» Работу он нашел самостоятельно, правда, в другом месте. Платят там мало, но все по-честному.