Жду вылета в кафе внутри аеродрома (это по-сербски) Никола Тесла. Полтора часа – и я буду в Риме: кривить ожогом рот господам на паспортном контроле, как я сама фантазирую, и угадывать, какое выражение прячется под маской лица. Шевелятся ли там насмешка и пренебрежение? Или жалость и пренебрежение? Посмотрим. Настраиваюсь. Захотят ли они снять отпечатки с каждого пальца, как в ноябре в Германии? Пусть берут. Захотят взять документы, уйти и где-то тайно ими шелестеть, как в декабре в Хорватии? Подожду. Сумку мою забрать захотят, как у той несчастной в Берлине, по причине того, что я русская? Будет драка.

Думаю, какими могли бы быть заголовки в новостных пабликах, если бы они попытались это сделать: «От сумы до тюрьмы: гражданку РФ задержали за драку во время изъятия сумки в аэропорту Фьюмичино таможенным представителем».

– Сiao-ciao…[9] – начинает видеозвонок с кем-то итальянец справа от меня. Мне почему-то кажется, что разговор корпоративный, но это не мешает итальянцу потягивать Birra Moretti[10] – вот у кого правильный настрой.

Перевожу взгляд на барную стойку: кто-то давно занят аперолем и уже заметно устал, паровозом свистит и стучит кофемашина, а к моему столу – сижу за общим – степенно подплывают надушенные гроздья ручной клади в шашку: соотечественники по-прежнему предпочитают «Луи Виттон» и благоухают ароматом «Баккара Руж».

* * *

Вечерний Рим похож на дневной Рим, который покрасили морилкой и он стал цвета сепии. Тащимся с Машей по этой коричнево-серой открытке, по маленьким камням мимо больших камней, состоящих из маленьких. Не ветер, а скорее теплый воздушный поток кидает в усталые лица пылинки: после концерта, как после долгого купания в море, слегка гудит голова и заложены уши.

День оказался длинным. Сначала Маша затаскала меня по своим проверенным римским маршрутам, чтобы меня «точно не разочаровал город». Город меня не разочаровал, но дико утомил. Я люблю дышать городом, чувствовать его под пальцами, которые ковыряют угол здания в моменты ожидания джелато, ощущать тепло асфальта и прохладу брызг фонтана, рядом с которым можно зависнуть на сколько угодно – и ничего тебе за это не будет.

Маша же любит списки. Больше списков она любит только проставлять в них галочки. Ватикан, Пантеон, развалины раз, развалины два, развалины двадцать два – следующие древнее предыдущих, и все они выглядят значительно лучше, чем я на пятый час такой экскурсии. Но сейчас мы уже онемели от усталости и легко осилим еще два километра до отеля на автопилоте. Идем и почему-то обсуждаем отцов.

– …и когда я пришла на эту встречу с ним после того, как мы пятнадцать лет не виделись, он мне начал рассказывать про этого своего пасынка! Какие они невероятные друзья! Как они ездят вместе в Индию, ты прикинь?

– Это ужас… Сколько лет тебе было? – Маша качает головой.

– Двадцать! А он ведь даже не его родной сын! Но это неважно, важно то, что он пятнадцать лет меня не видел и никак не пытался связаться… И вот с чего начал разговор! Хочется спросить – зачем? Это каким надо быть идиотом…

– Да, я помню, ты рассказывала. Жесть, просто жесть…

– И вот сижу я, значит, напротив него в этой кафешке в торговом центре, слушаю про эту дружбу, и настолько я как-то даже… опешила от такой наглости, что даже не злилась, а просто слушала в стиле «да-да, понятно, очень интересно…»

– Мне очень жаль. Я представляю, в каком стрессе ты находилась.

– Думаешь? А кажется, что мне было все равно.

– Это такая реакция на стресс.

– Ну… Может.

– Мужчины, ничего нового…

– Ты знаешь, вот сейчас иду и понимаю, что я от этого всего полностью свободна. Нет больше какого-то желания доказать, что я лучше этого пасынка, которого я никогда не видела… Хотя, вряд ли он знает три языка и написал книгу, про внешность вообще молчу… Мне не надо общаться с отцом, связываться, мне просто наплевать.

– Хотела бы я, чтобы мне тоже было наплевать.

– А тебе нет?

– Неа. Когда я последний раз со своим связывалась, он сказал, что проклинает меня. И что у него больше нет дочери.

– Слушай, давай я приеду и его вещи порву? Как он рвал твои. Ну или хотя бы пакет с дерьмом на пороге подожгу, как давно хотела. Серьезно, давай приеду и его напинаю. Я в этих кроссовках – метр восемьдесят! – останавливаюсь и показываю кроссовки на массивной платформе, балансируя на одной ноге: бежевые, идеальной формы – прекрасные! Не видела формы лучше, очень их люблю.

– Спасибо тебе, дорогая, – Маша качает головой, грустно улыбается и коротко обнимает меня за плечи. А мне досадно, что я ничем не могу помочь, не могу сделать так, чтобы ей стало наплевать, не могу хирургически удалить ее сожаления. Мы идем по раздолбанному мосту через ж/д пути.

– Похоже на Муром.

– Ага, или на станцию «Текстильщики». Не помню, правда, был ли там мост.

– Подожди, я щас сфоткаю.

– Давай, пусть лучше будут доказательства. Я почему-то раньше думала, что в Риме везде красиво.

– Да-да, и я.

Признаться, не знаю, что тут можно фоткать так долго: конкретно в этом месте Рим был облит не чаем, а грязной водой – так итальянцы называют плохой кофе. Но на мосту мы стояли целую вечность: Маша делала какие-то художественные фото сквозь сетку, потом фото себя, потом позвала меня, но, к счастью, телефон разрядился.

Мы спустились с моста – и снова потянулись камни: под ногами и по сторонам дороги, большие и маленькие. Хоть бы одна сосна росла где-нибудь… Гул в ушах сменился тишиной, только наши шаги рикошетили от домов на пустой улице.

– Знаешь, а Саша говорит, что женщины, которые не в восторге от мужчин, – это женщины без отцов.

– Ну, в принципе он прав.

– Хотя не знаю… я встречала кучу примеров, когда люди, наоборот, подстраиваются и приспосабливаются.

– Моя сестра, например. Живет в патриархальном мире, по его правилам.

– Ага… А мы с тобой, что же, получается, сопротивление?

– Безусловно, дорогая, мы – сопротивление, – Маша, наконец, смеется.

Мы пересекли сквер и увидели пару собачников. Один из них выгуливал подвижного молодого ретривера. У меня слабость к ретриверам, мне кажется, что если бы я была собакой, то точно оказалась бы им. Была идея про русскую борзую, но они слишком худые и тонкие, как комар-долгоножка, а вот золотистый или белый ретривер – это гармония и красота в чистом виде. Хотя нет, забудьте, что я сказала, у меня точно не характер ретривера, у меня характер льва.

– Tuo cane é bellissimo! – говорю хозяйке, что значит, что у нее замечательная собака. Улыбается, смеется, благодарит. Спрашивает, откуда мы. Говорим, что из России. Охает, говорит, что видела, как мы разгоряченно обсуждали что-то и жестикулировали, как настоящие итальянцы. Наверное, войну? Собака тем временем бегала кругами, мы ее явно беспокоили. Мы сказали, что обсуждали отцов, попрощались с хозяйкой и двинули дальше, идти оставалось от силы минуты три.

– Что подарить тебе на день рождения?

– Ой, да ничего, забей… – притворно отмахиваюсь. Я очень люблю подарки.

– Нет, ты обязательно подумай и выбери. Завтра скажи.

– Хорошо, подумаю, – коварно улыбаюсь себе под нос.

Вышли на площадь. Тут не пористая брусчатка, а блестящие гладкие камни, от них отражается тусклый свет фонарей. Какая-то пара разложилась на ступеньках в безмолвии, рядом валяется пустая бутылка из-под вина. Вспоминаю, как мы с Машей пили подаренное отелем вино из чашек перед концертом. Она посоветовала мне зажать нос, чтобы больше влезло, но не пить слишком много, чтобы не стошнило. Смеюсь внутри себя: в этом вся Маша, человек, сотканный из противоречий. Как и наша дружба. Видели видео, где собака и лев росли вместе и теперь они лучшие друзья? Вот это мы. Я лев, конечно.

* * *

Ночь прошла так себе: я проснулась в четыре утра как от толчка. Опять землетрясение? Нет, это не внешний толчок, а толчок внутренний – тот, который сигнализирует о том, что срочно нужно в уборную. Все, думаю, отравили римляне. Лазанья? Джелато? Апероль? Странно…

В напряжении жду развития ситуации, ладони вспотели, стресс. Встала с кровати, просочилась мимо спящих подруг, села на крышку унитаза, с грохотом съехала с унитаза (вместе с крышкой), беззвучно закричала, поправила крышку, села, подождала минут двадцать, пока ноги в носках не заледенели на каменной плитке. Ничего. Вернулась в постель, лежу.

И тут – бах! – прилетает кулаком прямо в ухо! Оно ожидаемо потеплело. Моя подружка Маша, оказывается, дерется во сне. Такие подробности лучше, конечно, узнавать до того, как вы распределяете, кто будет спать в раскладном кресле, а кто на двуспальной кровати. В этот раз положили в кресло самого хрупкого человека, а нужно было самого дерущегося. Так что проснулась я не от толчка, а буквально от удара.

Еще пару часов я уворачивалась, меняла положение, отодвигалась, боролась с летучестью Машиных рук при помощи одеяла – ничего не вышло. Спустя какое-то время она успокоилась сама, а я, конечно, так и не уснула и до утра размышляла о всяком.

Думаю, многие при переезде проходят через желание вернуться домой.

Поэтически вижу это так: сначала ты идешь по лугу, улыбаешься солнышку, мягкий ветерок щекочет волосы на ногах (у меня так не было, но не из-за того, что нет волос на ногах, а из-за того, что никакому солнышку я не улыбалась, как и оно мне: вообще-то, я должна была быть в Италии). Идешь месяц, два. Набегают тучи. Неудобства жалят притаившимися в травинках пчелами, застревают камушками в сандалиях, царапают колючками ноги (вот тут моя точка A) – отмахиваешься.

Небо чернеет, порыв холодного ветра срывает и уносит прочь соломенную шляпку с черной ленточкой, косой ливень бьет в лицо, с неба сыплются камни, а возможно, и куски мертвых птиц, а дальше только удар копчиком о скользкую глину – и вот ты уже съезжаешь вниз, в бурую лужу депрессии, и валяешься там – и хорошо, если в этот момент какая-нибудь собака не задирает ногу, чтобы справить на тебя малую нужду (или здесь моя точка А? Надо подумать).

Чтобы оттащить себя от чемодана и вокзала, наши соотечественники рисуют страшные картины возвращения на Родину. Одни играют на социальном: вся деревня будет смеяться. Для меня это не работает: пусть говорят что угодно, даже ссорятся или дерутся со мной (без моего участия) – мне все равно. Что я сделаю? Таков путь звезды – тебя всегда обсуждают. Другие стоят на том, что у них есть цель и они должны ее достичь, чего бы это ни стоило, – тоже мимо.

До поездки в Рим я месяц не выходила за пределы сербского района: все было не то и не так. Я понимала и в то же время не понимала, почему я здесь, я знала, что мне нужно готовиться снова поступать в итальянский вуз, я же здесь для этого? Но ни на что не хватало сил и ни в чем не виделось смысла. А вчера я проснулась и вспомнила. Великая красота, самая лучшая страна, тебе и тут повезло, тебя все еще любит самая лучшая девчонка на свете (я).

Вчера смотрела, как колосками в поле или, скорее, вкусовыми сосочками на языке в рекламе средства для чистки языка колыхаются итальянцы на концерте, и думала: почему они, а не я? Часть великой красоты, самой лучшей страны, носители самого красивого языка, обладатели самых впечатляющих соборов, великих творцов (Микеланджело, ты лучший), самых красивых деревьев (сосны, вы лучшие), моды, булок (маритоццо, вот вы не очень, извините), потрясающего кофе везде, этого мороженого, будь оно неладно, этого особенного солнца и, что совсем уж фантастично, аккуратных и нарядных мужчин, этой питсы, больше всего люблю четыре сыра, а Саша почему-то не любит, но он просто не разбирается… Говорит, что это просто булка с сыром, такого от него не ожидала, если честно, он же разбирается в сырах и знает, что их текстуры и консистенции абсолютно разные, но даже если это булка с сыром, то почему бы и нет… Те хачапури в Сочи были такими вкусными… И вообще, Сочи – супер, я бы съездила туда еще…

– Ну что, девчонки, вы встали? – высокий, мягкий, но настойчивый голос Лики вынимает меня из размышлений. Лика приехала вчера поздно вечером и уже встала.

– М-м-м…

– Девчонки, уже одиннадцать дня! – звучит почти колоратурное сопрано.

– Как одиннадцать? – я размыкаю крепко сжатые челюсти и открываю один глаз.

– Вот так, одиннадцать! – деловито сообщает она.

– Щас встаю, – думаю о том, что Лика наверняка встала в восемь утра, как и всегда, но героически не будила нас с Машей до одиннадцати.

– Машулеч, вставай! – Лика принимается за Машу, а я спешу в ванную: сейчас на счету каждая секунда. Маша встает как животное: только открывает глаза и сразу куда-то тяжело топает (чаще всего в ванную), опасно перенося центр тяжести вперед.

Выхожу с зубной щеткой, встаю в проеме и говорю:

– Представляешь, Лик, вчера мы шли в апартаменты после концерта, а встречная женщина спросила у нас, что мы так активно обсуждали, не войну ли? Мы ответили, что отцов.

– А вы их и обсуждали?

– Да, – я вкратце рассказала историю, которая произошла между мной и отцом несколько лет назад.

– Понимаю тебя, очень сочувствую. Ты знаешь, у моей двоюродной сестры, у Сони, недавно умер отец. Каким он был человеком, ты спросишь…

– Каким? – не разочаровываю я.

– Просто куском говна! Просто, без преувеличения, куском говна!

– Что он сделал? – спрашиваю с щеткой во рту.

– Да чего он, скорее, не сделал… Он им никак не помогал, не интересовался… – Лика машет рукой.

– Знакомая история.

– Но знаешь, что меня больше всего удивило? Когда он умер, Соня так плакала! Я ей говорю: «Соня, ты чего, он же был таким куском говна!»

– А я знаю, почему она плакала, – отхожу к раковине и выплевываю остатки пасты, чтобы сохранить интригу.

– Почему?

– Потому что, когда твой отец еще жив, у тебя есть еще крошечный шанс, даже не шанс, а, скажем так, надежда все-таки начать общаться, как-то поправить ситуацию, не знаю…

– Да, ты, наверное, права, я об этом так не думала…

– А-а-а-а-а… – это пробуждается Маша.

– Ты сегодня Маша или медведь? – высовываюсь из дверного проема и хохочу.

– Нет, я кошечка, – отвечает, зевая.

– Вообще не похоже…

– Девчонки, давайте собираться, нам еще сколько идти до собора или ехать…

Сегодня мы собрались в Ватикан, в собор Святого Петра. Там я всегда кручу головой не на сто восемьдесят градусов, как при осмотре, так скажем, рядовых достопримечательностей, а как минимум на двести двадцать.

Так и сегодня. Захожу и вижу, как толпа туристов на входе распадается и теряется, как крошки в складках постельного белья. Et tibi dabo claves regni caelorum[11] – читаю и пытаюсь перевести, не получается, так и хожу с задранной головой, никаких мыслей. Может, это и есть синдром Стендаля?

Осмотра первого этажа нам оказалось мало, и мы пошли вверх по узкой лестнице, где я чуть не потеряла сознание от непосильной физической нагрузки. На верхнем этаже я поспорила с Ликой насчет величия Италии в целом и Рима в частности.

– Не знаю, девчонки, мне как-то… не очень, – говорит Лика. Ей больше нравится (только вдумайтесь!) Англия, потому что там есть замки. А что в Италии есть палаццо, ее не трогает.

– Ты что, обалдела? Маш, она говорит, ей не очень!

Маша не замечает, она занята фотографированием себя.

– Извини, не могу разделить твоей любви к Италии, мне как-то ближе северные пейзажи.

– Ага, Англия.

– И Шотландия. Я когда туда приезжаю, хожу там, трогаю мшистые камни, дышу туманом и вереском…

– Ужасно, больше мне такого не говори.

Возмущение придало мне сил, и на спуске по узкой винтовой лестнице я уже рассказывала историю про британского деда, который распорядился включить аудио на своих похоронах. Типа он стучит по крышке гроба изнутри и просит открыть, потому что там темно и нет пива. Не, дед реально угарный: его семья смеялась сквозь слезы. Тоже хочу так сделать однажды.

– А вы помните, что сказал Оскар Уайльд перед смертью?

– Либо я, либо эти обои! – Маша помнит.

Спустя время мы присели в типичное, я бы сказала, домашнее итальянское кафе с липким меню и стульями из восьмидесятых, заказали лазанью.

– Вы не услышали, но, когда мы спускались по лестнице и Вера рассказывала историю про деда, люди сзади этого не оценили, – сказала Маша с задумчивым выражением лица.

– Да? Почему?

– Они сказали: «Началось стендап-шоу», – в негативном ключе.

– А почему ты так подумала? Что в негативном ключе? – спросила Лика.

– Было понятно, – ответила Маша.

– Да ладно вам, не оценить стендап мог кто угодно. Пусть слушают, пока бесплатно! – сказала я.

И тут вы, конечно, спросите, что конкретно помогло мне стать столь устойчивой и не придавать значения чужому мнению? Справедливости ради нужно сказать, что раньше меня могло раздосадовать что угодно: «остроумное» утверждение Саши, что туфли в магазине похожи на гвозди или утюги, и вот я уже их не покупаю. Или мое любимое с ним обсуждение:

«Как тебе этот зеленый костюм?»

«Огуречно».

Чьи-то глупые попытки подловить на собеседовании, расставить ловушки в виде аббревиатур – и вот синдром самозванца опять поднимает голову.

Тонкое наблюдение про мой «рашн акцент», когда я говорю на английском. И вот я уже не хочу разговаривать.

В таких случаях помогает осведомленность, насмотренность, начитанность, в общем, все грани образования. Когда ты знаешь, что эти туфли-утюги классические и культовые, любое другое непрофессиональное мнение весит сильно меньше.

К тому же такой человек идет к вам с намерением самоутвердиться. Он не говорит вам правду. Он наносит удар, чтобы получить садистское удовольствие. Выход: парировать, шутить или игнорировать.

Чем больше работаешь над чем-то и погружаешься в тему, тем больше понимаешь, что нет правильных и неправильных методик. Есть множество школ с кучей подходов.

И еще одна мудрость, на этот раз насчет русского акцента: в Нью-Йорке огромное количество эмигрантов, десятки акцентов, и никто особо не стремится избавляться от акцента подчистую, так как это часть идентичности. Вот, например, самая красивая женщина современности Ирина Шейк: так нравится, как она несет его как часть культурного кода…

Мы покончили с лазаньей, рассчитались и пошли к выходу. Около дверей как раз начала собираться компания мужчин 60+, перед которыми я решила продемонстрировать свое знание итальянского:

– La tua lasagna è stata perfetta! – что значило, что лазанья была великолепна, но нужно было использовать «ваша», а не «твоя», как я сделала, все время путаю.

Один из сеньоров ответил, что эта лазанья прямо как я (то есть великолепна), – что ж, итальянцы знают толк в комплиментах, это не секрет.

– Блин, мы так и не купили того ватиканского стражника! – вспоминаю.

– Завтра купишь!

– Да завтра воскресенье, небось все будет закрыто.

– В туристическом центре все, скорее всего, работает, – Лика знает много о европейской жизни, что неудивительно, ведь она живет в Праге.

– Знаете, что прочитала у какого-то блогера, живущего в Италии? Мол, кому-то важно, чтобы магазины были по воскресеньям открыты, а кому-то свобода. В чем проблема нанять людей на еще одну смену? Да и потом, о какой свободе речь в принципе. Мне известно о нескольких случаях, когда людям, которые выступали против правящей партии стран, куда они переехали, как раз-таки не продляли вид на жительство. Но, это, конечно, другое. Возможно, свобода – это просто возможность говорить нелицеприятные вещи про место, откуда ты приехал.

– Скорее всего! В Чехии людей оштрафовали за то, что они поддерживали Россию.

– Да ладно? – Маша отрывается от экрана и включается в разговор, что удивительно: ведь она просидела в телефоне почти весь вечер.

– Да, типа в конституции Чехии указано, что нельзя поддерживать криминальные действия.

Шли, размышляя «об иммигрантах с их вечным стремлением к идеальной и справедливой западной стране, где люди живут как братья, а государство по-отечески заботливо», как писала Ольга Токарчук. Про свободу, которую некоторые видят в граффити на стенах зданий или праве мусорить в центре площади. Когда дошли до квартиры, пошел дождь и совсем стемнело, мы собрали чемоданы и легли спать. А на следующее утро уже разлетелись по трем разным странам.