Какая ситуация? – какая ситуация?

Катастрофа – катастрофа

– Тутутуту. Тутутуту! – будильник.

«Отложить».

– Тутутуту. Тутутуту!

«Черт, опять уснула…»

– Тутутуту. Тутутуту!

«Господи…»

Чувствую, как сознание будто сконцентрировалось в моих сдвинутых бровях, вижу свое нахмуренное и словно принявшее эту безысходность лицо, но все еще борюсь с будильником:

«Отложить».

– Тутутуту. Тутутуту!

«Остановить».

Открываю глаза, нахмурив брови, чувствую, как глубже и глубже залегают морщины от такого стресса. Пытаюсь взять выскальзывающий, как обмылок с тонкими острыми углами, телефон. Взяла. Подсветка ослепила, несмотря на то что я всегда снижаю ее на минимум в ночное время: жалюзи здесь очень плотные, солнце почти не проникает. Вижу непрочитанное сообщение от нашего домовладельца, читаю, лежа на боку, но доходит урывками:

«Привет, Вера… Вода… Проверяли… Гараж… Ситуация…»

Что? Зажмуриваюсь и тру правый глаз двумя пальцами.

«Привет, Вера… Что там за ситуация с водой в гараже, вы проверяли?»

Какая вода в гараже? Что?..

«Ваша машина была припаркована там?»

А где же еще, е-мое!

– Саша, Саша, вставай! – отваливаюсь на спину, нащупываю его свободной от телефона рукой, стучу по одеялу, которое укрывает его, пока еще безмятежного.

– А… Чего? – Саша мигом поднимает голову.

– Гараж! Драгон написал!

– Чего? – щурится.

– «Что за ситуация с водой в гараже…»

Саша выругался непечатно, откинул одеяло и встал.

– Вчера же все было нормально! – берет одежду, хлопая ящиками комода.

– Да, мы смотрели!

Дело в том, что вчера шел дождь и у нас (теперь я явственно это вижу) было если не предчувствие беды, то точное недоверие к городским ливневкам и нашему подземному паркингу.

– Я выходил, специально проверял!

– Я помню!

Саша снова отвечает непечатными выражениями, перемещается в коридор в одной штанине, надевая вторую на ходу.

– Мне пойти с тобой? – поднимаюсь я в кровати на локте.

– Нет, щас приду! – говорит, гремя ключами.

Я тоже встала и беспокойно проследовала в ванную. Надо было себя чем-то занять. Почистила зубы, застелила постель, села на кровать, разгребаю рабочие сообщения в телефоне (к сожалению, я теперь работаю, пишу статьи для одного издания).

Через несколько минут вернулся Саша.

– Ну чего там?

Снова непечатные выражения.

Показывает фото на телефоне. На фото – въезд в подземный гараж, теперь уже подводный: все пространство для заезда затоплено серо-зеленой жидкостью.

Внутри гаража над поверхностью воды можно разглядеть дверцы бокса, за которыми стоят машины, дверцы затоплены до середины, но до какой именно середины? Середины, где вода может затечь в щели дверей машины и набраться в салон, или середины, когда вода может подняться до той высоты, чтобы затопить коробку передач, или середины, когда она может затопить двигатель?

Мне нужно что-то сказать, но в голове пусто.

– А ты пробовал посмотреть, докуда доходит вода, через вход в гараж из дома?

– Да… похоже, что все. Хана двигателю.

– Пойдем сходим с рулеткой.

Мы взяли рулетку и пошлепали в тапках вниз по лестнице. Пахло канализацией и водорослями.

Последний пролет, ведущий на подземный паркинг, полностью затоплен.

– Ну это конец! Все! Да там много разве надо… Это же не кроссовер даже…

– Драгон написал, что вызвал службы по откачке воды. Вот приедут они и откачают воду, тогда и будем переживать… Уже по факту случившегося.

По факту случилось затопление двигателя. Машину с подземного паркинга пришлось выволакивать эвакуатором. Драгону пришлось обзвонить несколько компаний, прежде чем он нашел тех, кто поможет нам с этим: двух водителей эвакуатора – хмурый седой мужчина в строительном комбинезоне и его сын с быстрыми любопытными глазами и улыбкой, будто он вот-вот рассмеется.

* * *

Утро буднего дня, я нахожусь в темной комнате, окна, как всегда, законопачены жалюзи, хватаю телефон тремя пальцами, он выскальзывает и звонко ударяется о глянцевую поверхность тумбочки, включается экран: 8:50, значит, 10:50 по Москве. Проверяю новости, слышу шаги, открывается дверь.

– Проснулась?

– Да.

– Как настроение?

– Пока непонятно.

Пересиливая себя, встаю с кровати под хруст коленей и плетусь в ванную. Да, вот такие еще проблемы, помимо всего прочего. Прихожу на кухню.

– Вер, я сколько тебя просил убирать чашки в посудомойку и не оставлять их на столе?

– И тебе доброе утро…

– Я загружал посудомоечную машину, эти чашки не помылись…

– И что теперь, обосраться?

– Да почему сразу обосраться, Вера?

– Потому что именно это ты сейчас и делаешь!

Ухожу в комнату, хлопнув дверью, а тут еще и кровать не застелена, приходится застилать.

– Куда ты ушла? Иди, сейчас уже завтрак будет! Будешь скрэмбл?

– Сам ешь свой скрэмбл.

– Хватит, пошли!

– Не пойду, мне надоело так начинать утро.

– Я погорячился, извини! С работы уже написывают, какой-то у них очередной трэш, на плите все горит, и еще тут, блин, чашку чуть не разбил! Пойдем!

Иду, но не прощаю полностью и, когда сервирую стол, кладу ему единственную кривую вилку. Почти сразу жалею об этом и меняю вилку на нормальную. Мы оба устали от происшествий, от бесконечной рассылки резюме и палок в колеса.

С тех пор как утонула машина, прошло две недели. В начале второй умные часы сообщили Саше, что всю первую его средний пульс составлял сто двадцать ударов в минуту. За вторую неделю мы трясущимися руками проверили, входит ли Сербия в территорию страхового покрытия нашего русского страхового полиса, заявили в страховую, вытащили машину с паркинга при помощи тягача, отвезли ее в единственное представительство фирмы, при помощи Драгона написали в Гидрометцентр письмо (реально бумажное письмо), отправили его, теперь вот ждем ответа. Еще узнали, что из всех машин на паркинге затопило только нашу.

В общем, жизнь пошла своим чередом. После типичного утреннего скандальчика я обычно перемещаюсь в спальню и что-то пишу.

Сегодня ко мне почти сразу заглядывает Саша:

– Все буквы гоняешь?

– Конечно, а ты куда-то собираешься? – замечаю папку в его руке.

– Да в банк, опять со счетами этими…

– Хорошо, ты же ненадолго? – встаю с кровати и выхожу в коридор.

– Да нет, часа на полтора.

– Окей…

– Прикинь, Серега-то Овсов офер в Италию получил! Вчера мне написал.

Новость зафиксировала меня в дверном проеме.

– Ну, – сказала я, – молодец, что. Помню, что человек он весьма средний. Должно же быть в нем что-то объективно хорошее. Пусть это будет Италия.

– Угу. Но это еще так, вилами на воде. Сама знаешь, как сейчас с визами.

– Да уж, знаю лучше всех.

– Так, ключи взял. Телефон? Взял. Ушел, скоро буду!

– Давай! Пока…

Я вошла в комнату и закрыла дверь. Надо написать статью про солнцезащитные кремы. Так, что там? Минеральные и химические фильтры… И органические. Органические – это минеральные или химические? Все заново, черт их дери.

Так прошел час, как вдруг:

«Тебя кто-то сглазил…»

Психологи говорят, что этот голос всегда принадлежит кому-то. Строгому родителю или другим значимым фигурам из прошлого. Так и говорят: значимым фигурам из прошлого. Но в моем случае он скорее принадлежит какому-то злому, но дурацкому персонажу из мультика. Типа тех, кто помогает серьезным антагонистам. Почему-то на ум приходят летучие мыши (или кто они?) из сериала моего детства «Геркулес».

Голос тем временем продолжил:

«Люди крадут твою удачу…»

«Серьезно? Даже смеяться неудобно».

«Факты, об этом говорят факты. Ты треплешься о своих делах. Постоянно! Вон, Овсов этот. Он вообще никуда не собирался! Засобирался, как только Саша рассказал ему о ваших планах. В итоге вы офер не получили, получил Овсов!»

«И я рада за него!»

«Ага, только это и остается. Уехали все, просто все, кроме тебя! Даже твоя соседка-амеба усвистела в Дрезден по визе жены. Или вон твой мастер маникюра – тоже уехала в Австрию. Она так и сказала: „Вы меня вдохновили! Без вас я бы не решилась“».

«Так это хорошо, разве нет?»

«Хорошо, когда ты сама при этом не у разбитого корыта».

«То есть? Это они виноваты в том, что мне не дали визу? Я больше не буду слушать эту хренотень! На шизу похоже!»

Я зло встала из-за стола и пошла в ванную. Надо помыть раковину.

«Ты тратишь на них время и силы. И ничего не получаешь взамен».

«На них – это на кого?»

«На тех, кто обходит тебя на повороте».

«Это не соревнование! И я помогаю не для того, чтобы получить что-то в ответ!»

«Ха! Мне-то не ври!»

«Я помогаю для себя, а не для них. Да и что я такого сделала? Помочь кому-то с документами, поделиться контактами преподавателя, поддержать во время адаптации, да и так иногда по мелочи – это разве помощь? Это обычное общение».

«Ты помогаешь, мотивируешь, тратишь время на них, и у тебя ничего не остается для себя. Потом не удивляйся. Ты буквально распыляешь энергию вокруг».

«Это что-то на эзотерическом?»

«Эзотерическое не эзотерическое, но ты буквально лезешь к людям! Серьезно, ты что, дура? Вот это твое: давай я помогу тебе с этим, давай помогу с тем! Зачем?»

«Наверное, чтобы самоутвердиться. Убедиться, что я больше всех знаю. Что я знаю, как лучше…»

«Ну и как, получается?»

«Не очень».

«К тебе не придет волшебник и не скажет: я прочитал ваш рассказ про кота, хочу номинировать его на Букер. А к случайному человеку, который украл у тебя рассказ про кота, вернее, вдохновился им, придет. И ты будешь за него радоваться – опять же, как дура! Но будет у тебя ощущение в глубине, мол, что-то тут нечисто. Что-то будет маячить! И позже до тебя дойдет, что именно! Твое собачье участие!»

«Опять… Началось! Я больше никому не буду помогать, только замолчи».

«Правильно! Вспомни еще, как ты осуждала тех людей в офисе. Ну тех. Жадных, низких! Кому сложно ответить на вопросы новичков или поделиться наработками. Или вообще отдать все материалы, которые ты проходила на курсах! За свой счет! Созваниваться раз в неделю, помогать с задачами… Тебе это никогда не было сложно. И очень забавно, как потом этих новичков переводят в другое направление и дают им должность выше твоей. Вот это просто прикол!»

«Прикол…»

«И что, кто-то из этих новичков вспомнил о тебе? Сказал тебе что-нибудь хорошее?»

«Уверена, что они благодарили…»

«Ага, конечно! Они, конечно, тоже хороши!»

«Новички?»

«Окружающие! Только и думают, как бы отожрать от тебя кусок. Им мало того, что ты им даешь. Всегда будет мало. Вот почему тебе не нравится, когда подружки покупают такие же вещи, как у тебя!»

«А это тут при чем?..»

«Тебя это бесит, потому что этим они показывают, насколько им плевать на твои чувства. Им плевать, что тебе будет неприятно, ведь ты для них ровным счетом ничего не значишь».

«Не знаю, что и сказать».

«Тебе лучше вообще ни с кем тогда не общаться. Раз не умеешь!»

«Наверное. Я, если честно, уже и не хочу, чтобы меня в принципе кто-то видел или слышал…»

«…потому что как только они тебя увидят, они что-то у тебя утащат, будь уверена».

«Нет, ну какие сволочи, а!»

«Абсолютные сволочи. Ты вправе злиться и даже быть злой».

«Быть злой?»

«Да, тот, кто одинок, может быть и злым. Ему не нужно держать ответ ни перед кем. Ты даже можешь сказать, что…»

«О, нет…»

«…что существует только одна красота – конвенциональная. А все, что выходит за ее рамки…»

«Нет…»

«…и не красота вовсе!»

«Мы проходили отрицание бодипозитива и утверждение моделей девяностых как эталона красоты в восемнадцать лет…»

«Так это была правда».

«Мы же знаем, что каждый человек красив, не только модели девяностых или все русские участницы конкурсов красоты… Да и вообще девчонки из метро некоторые».

«А вот это чушь полная».

«Если даже и так, эта правда ранит людей. Отношения же ценнее убеждений…»

«А что делают люди, чтобы не ранить тебя? Они просят тебя называть их красивыми, потому что другое их ранит. А что для тебя? Может, кто-то из них побежал печатать рассказ про кота, чтобы ты не чувствовала себя тупой или бесталанной? Потому что ненапечатанный рассказ про кота тебя ранит так же, как и людей затрапезной внешности ранит, когда их называют затрапезными. И поэтому ты должна врать?»

«Ты отстанешь от меня с этим рассказом про кота?! Ты знаешь ответ».

«Ты тоже».

В раковине лежат губки, на полу – моющие средства. А я сижу на закрытой крышке унитаза с мокрым лицом. Такой и застал меня Саша.

– Ты что тут? Все нормально? – из-за двери показалось его испуганное, почти детское лицо. Когда он боится за меня, молодеет лет на двадцать.

– Ничего.

Получилось скорее «ничиво», которое сопровождалось крупной дрожью подбородка.

– Господи! Что случилось?

– Овсов! – срывающимся шепотом пояснила я.

– Что?

– Все из-за Овсова! Он получил офер в Италию!

– Ох… Мне казалось, ты так равнодушно это приняла…

– Мне тоже так казалось! Но потом я поняла! Что люди крадут мою удачу! Ты был прав, когда говорил, что не надо рассказывать! Никому! Про свои дела! Меня просто сглазили, или прокляли, или… – следующие варианты потонули в бульканье.

– Ну что ты… – Саша присел на корточки и положил руку мне на колено.

– Я больше не буду никому помогать. Я отдаю очень много сил людям, а на себя у меня ничего не остается.

Саша вздохнул.

– Я очень рад, что ты это поняла в таком юном возрасте…

– В каком юном! Мне уже двадцать семь…

– Все равно, ты еще очень молода. И если ты поняла это сейчас, то сможешь наконец сосредоточиться на себе. И дальше у тебя все получится, я в этом уверен.

Сквозь снова и снова выскакивающие из глаз слезы я не видела его лица, но знала, что за выражение сейчас в его глазах, в том, как он смотрит на меня, в его взгляде, как выразился бы Юн Фоссе. Что именно было в нем? То же, что и когда я спускалась на первый этаж своего московского дома, выходила из подъезда, открывала дверь его машины и включалась, как электрическая лампочка. Из раза в раз я смотрю на клеточки стеганой куртки с вельветовым воротником, в карие глаза самого красивого разреза на свете и из рок-звезды превращаюсь в человека, которого любят.

В глубине души я, конечно, знала, что ничего у меня не получится. Потому что меня прокляли. Тишину нарушало только падение жидкости в жидкость – наша ванная граничит с соседской, никакой шумоизоляции.

* * *

Утро буднего дня, 06:47 – Саша просыпается от того, что человек за стеной отпирает замок входной двери ключом с таким грохотом, будто это дверь тюремной камеры. Затем она со скрипом открывается, человек заходит внутрь соседской квартиры и размашисто ее захлопывает. Он недолго возится внутри, но этого достаточно, чтобы Саша уснул снова. Тем тяжелее его пробуждение спустя минуту от собачьего лая и визга. Человек помогает соседке выгуливать небольшого спаниеля, происходит это несколько раз в день, но особенно чувствительны выгулы в шесть утра и в два часа ночи. Саша открывает глаза и сразу смотрит на нее: на месте ли его жена Вера, спит ли она или уже проснулась. Она спит, как всегда, с собранным выражением лица, чуть нахмуренными бровями и приоткрытым ртом.

Саша еще некоторое время силится уснуть, как можно плотнее смыкая ресницы, но тут доспехами загремели рольставни, а следом и церковные колокола, это значит, что о сне можно забыть: город проснулся, получили индульгенцию на крики во дворе соседи (на самом деле она им была и не нужна), захлопали дверями автомобилисты, зашумели на дорогах машины, закипела жизнь.

Он нащупывает на тумбочке телефон, какое-то время скроллит ленту, потом выскальзывает из комнаты, аккуратно закрывая дверь, чтобы не разбудить ее. Душ, кофе, рабочая почта, сообщения в мессенджерах, еще и еще. Он сидит в гостиной, наслаждаясь, ему очень нравятся светлые хрустальные утра в этой аскетичной комнате. Саша вспоминает, что сегодня нужно забрать платежную карточку из банка, она готова. Спустя час он слышит из комнаты какой-то грохот и понимает: Вера проснулась. Идет в спальню и открывает дверь:

– Проснулась?

– Да.

– Как настроение?

– Пока непонятно.

«Надо быстро позавтракать и в банк, иначе с часа дня у них обед», – думает он, возвращаясь в кухню-гостиную, и по очереди достает хлеб, сыр, сок, яйца, тарелки, ставит сковородку на плиту и начинает готовить. В кухню-гостиную, шаркая кожаными подошвами тапочек о паркет, вплывает она.

– Вер, я сколько тебя просил убирать чашки в посудомойку и не оставлять их на столе?

– И тебе доброе утро…

– Я загружал посудомоечную машину, эти чашки не помылись…

– И что теперь, обосраться?

– Да почему сразу обосраться, Вера?

– Потому что именно это ты сейчас и делаешь.

И действительно уходит в комнату, хлопнув дверью.

– Куда ты ушла? Иди, сейчас уже завтрак будет! Будешь скрэмбл? – он снова открывает дверь в комнату.

– Сам ешь свой скрэмбл.

– Хватит, пошли!

– Не пойду, мне надоело так начинать утро.

– Я погорячился, извини! С работы уже написывают, какой-то у них очередной трэш, на плите все горит, и еще тут, блин, чашку чуть не разбил! Пойдем!

Она, к счастью, приходит. Приходит и начинает сервировать стол, кладет ему единственную кривую вилку, хотя в ящике есть другие, но через несколько секунд, будто опомнившись или, вернее, разрешив внутри себя какую-то морально-этическую дилемму, меняет кривую вилку на нормальную. Он это замечает, но не подает виду.

Тихо позавтракали, потом она снова ушла в спальню. Ему нужно собираться в банк, он берет со стола папку, но, помедлив, решает сначала заглянуть к ней в комнату, чтобы удостоверится, что все в порядке.

– Все буквы гоняешь?

– Конечно… А ты куда-то собираешься?

– Да в банк, опять со счетами этими… – сказал он, уходя в коридор.

– Хорошо, ты же ненадолго?

– Да нет, часа на полтора.

– Окей…

– Прикинь, Серега-то Овсов офер в Италию получил! Вчера мне написал.

– Ну, молодец, что. Помню, что человек он весьма средний. Должно же быть в нем что-то объективно хорошее. Пусть это будет Италия.

– Угу. Но это еще так, вилами на воде. Сама знаешь, как сейчас с визами.

– Да уж, знаю лучше всех.

– Так, ключи взял. Телефон? Взял. Ушел, скоро буду!

– Давай! Пока…

Он не вызывает лифт, а сбегает вниз по нескольким лестничным пролетам и оказывается на знакомой улице. Красиво! На окнах цветы в горшках, солнечные лучи отражаются от чистых боков проезжающих мимо автомобилей, торопятся куда-то люди на великах. «Кстати, надо зайти глянуть в магазин с велосипедами на соседней улице», – раздумывает он. Десять минут бодрым шагом по асфальту, по брусчатке, кое-где по газону, потом снова по брусчатке и асфальту, и вот он уже на месте, в очереди, повторяет про себя текст на сербском, который должен сказать сотруднику в окошке, если тот не будет говорить по-английски.

По дороге обратно борется с желанием насладиться кофе – не до этого, еще куча дел. Заскочил в банкомат, не без боли снял 60 тысяч динар на оплату квартиры, вечером приедет Драгон. Смотрит в телефон – сообщение о снятии наличных ложится поверх сообщений от коллег: кто-то опять не может открыть очередной файл. Саша сворачивает к дому, заходит в подъезд, преодолевает лестничные пролеты и открывает дверь ключом. Обычно Вера выходит в коридор и встречает его, когда он откуда-то возвращается, но сейчас она, наверное, не слышала, потому что в ванной шумит вода. Он проходит по коридору и видит, что дверь в ванную приоткрыта, а Вера сидит на закрытой крышке унитаза.

– Ты что тут? Все нормально? – спросил он, понимая, что все далеко не нормально.

– Ничего… – ответила она и разрыдалась.

– Господи! Что случилось?

– Овсов! – срывающимся шепотом пояснила она.

– Что?

– Все из-за Овсова! Он получил офер в Италию!

– Ох… Мне казалось, ты так равнодушно это приняла…

– Мне тоже так казалось! Но потом я поняла! Что люди крадут мою удачу! Ты был прав, когда говорил, что не надо рассказывать! Никому! Про свои дела! Меня просто сглазили, или прокляли, или… – следующие варианты потонули в бульканье.

– Ну что ты… – Саша присел на корточки и положил руку ей на колено.

– Я больше не буду никому помогать. Я отдаю очень много сил людям, а на себя у меня ничего не остается.

Саша вздохнул.

– Я очень рад, что ты это поняла в таком юном возрасте…

– В каком юном! Мне уже двадцать семь…

– Все равно, ты еще очень молода. И если ты поняла это сейчас, то сможешь наконец сосредоточиться на себе. И дальше у тебя все получится, я в этом уверен.

Он смотрел, как скатываются слезы, и тянущее сочувствие переполняло его всего, до покалывания в кончиках пальцев.

Тишину нарушало только падение жидкости в жидкость – их ванная граничила с соседской, никакой шумоизоляции.

– Давай сделаю тебе кофе. Во сколько сегодня придет Драгон? – он всегда так делал, когда ей было плохо, пытался отвлечь ее кофе или едой, что, кстати говоря, почти всегда срабатывало.

– Как всегда, в семь вечера, после работы.

– Давай сейчас тогда выпьем кофе. Печенье есть, будешь?

– Буду…

– Пойдем, нечего тут рассиживаться.

Они выпили кофе, Саша приступил к работе, Вера тоже ушла в комнату что-то писать. Последние несколько дней она пыталась себя дисциплинировать. Прочитанные статьи наподобие «Я встаю в шесть утра и три часа пишу до работы» или «Я встаю, завтракаю, плаваю в бассейне, потом шесть часов пишу. Потом опять плаваю и опять шесть часов пишу» перестали вызывать в ней протест, когда она подсчитала: чтобы закончить книгу, ей нужно писать даже не шесть часов, а пять тысяч знаков каждый день до конца года.

Теперь ее жизнь каждый день выглядела так: она вставала в десять утра по местному времени и приступала к работе прямо из постели, потом пила утренний кофе из маленькой дешевой итальянской капсульной машинки Biagletti, которую они купили на вокзале в Риме, и ныряла в работу до семи часов вечера.

В 19:30 обычно была лекция по литературному мастерству, и после нее, уже часов в девять вечера, она писала свои полторы страницы.

Сегодня этот режим нарушит хозяин квартиры Драгон, он придет за 30 минут до литературной лекции. Как правило, эти встречи проходят одинаково: он заходит в квартиру, садится за стол в кухне-гостиной, Вера рассказывает про то, как кто-то из соседей жжет что-то за забором и от этого сквозь щели в окнах просачивается едкий белый дым. Драгон делает комплименты, что у Саши и Веры очень чисто, спрашивает, все ли в порядке, они отвечают, что да. Говорит, что если что нужно, то они всегда могут к нему обратиться, а они прощаются и благодарят.

Сегодня Вера, несмотря на протесты Саши, решила внести изменения в этот регламент и обсудить с Драгоном грустную историю, а именно сцену, которую она случайно увидела несколько дней назад. Касалась она того самого человека, который выгуливает соседскую собаку. В один из дней Вера решила посмотреть, почему собака так визжит, и увидела, что мужчина хлестал ее тонким кожаным поводком. Но парадокс заключался в том, что собака визжала даже в другие дни, когда выходила с собственной хозяйкой. С тех пор она разработала целый план и обсудила с подружками, как и какими словами ей стоит поговорить с хозяйкой собаки, какие услуги по дрессуре (силами Веры) ей предложить.

Драгон выслушал историю Веры с участием, сказал, что давать советы по воспитанию питомцев, как правило, вещь бесполезная, но попробовать можно. Саша все это время смотрел на Драгона, словно извиняясь за такое поведение Веры, теребил ремешок часов и будто хотел что-то сказать, но сдерживался. Потом Драгон сказал, что если что-то нужно, то они могут всегда к нему обратиться, они поблагодарили его и попрощались.

В следующие дни Вера, конечно, попробует поговорить с хозяйкой насчет особенности дрессуры собак, хозяйка внимательно ее выслушает, но помощью, конечно, не воспользуется и пес все так же будет визжать и в час ночи, и в шесть утра, и в двенадцать дня – короче, семь дней в неделю по расписанию.

– Вер, у моих родителей был спаниель, и он был абсолютно неадекватный! Некоторые собаки абсолютно сумасшедшие, и никто не может им помочь, кроме совсем каких-то профессиональных дрессировщиков, и тут ты ничего не сделаешь, – сказал Саша.

– Я читала о том, что мало кто из собак такой от природы, может, процентов пять. И в их таком странном поведении только люди виноваты.

– Ага, вот вспомни, какая была у моих родителей Джессика? Тот случай помнишь, с шашлыками?

– Когда она украла у студентов шампур прямо с мангала?

– Да! Раскаленный шампур! Некоторые собаки сумасшедшие.

Вечером сядут пить чай, и Вера скажет то, о чем она заводила разговор пару раз, полунамеками, но никогда так явно:

– Ты знаешь, я совсем не чувствую себя здесь дома, – скажет Вера за вечерним чаем.

– Воспринимай это как путешествие. У нас же есть конечный план. Вот сейчас с документами доделаем дела и вплотную займемся собеседованиями.

– Да я понимаю, понимаю.

Они еще немного посмотрели сериал и легли спать, потому что Саше предстоит ранний поход в налоговую, а Веру ждал еще один рабочий день, наполненный дисциплиной.

* * *

Мне не нравится, как пахнет в квартире. Только сейчас это поняла. Нет, ничего неприятного, просто этот запах абсолютно чужой. У каждой квартиры, у каждой улицы и уж тем более у каждой страны есть свой запах. Венгрия пахнет корицей и ванилью, Германия – мылом, Турция – чем-то вроде благовоний, Италия – какими-то щемящими цветочными композициями, которые я безуспешно ищу в каждом парфюме. Москва пахнет подогретым на солнце припыленным асфальтом и резиной – летом, подгнившими листьями и сыростью – осенью, дорогими духами и холодным железом – зимой, талой водой ранней весной и смолой с почек и мокрым асфальтом – весной более поздней.

В этой квартире не пахнет плохо, здесь просто мало воздуха, несмотря на то что я часто открываю окна. В гостиной из-за близости кухни пахнет чем-то сладковатым, будто бы стены впитали слабый запах ванилина и сливочного масла.

Уже который день я подхожу к балконной перекладине и долго смотрю вниз. Серый асфальт (кое-где черный от подтеков из трубы неизвестного назначения) кажется то ближе ко мне, то дальше. Случайно задела ногой цветочный горшок и вздрогнула. Интересно, если я уроню его, то сколько продлится падение? Представила, как горшок распадается на осколки, комья земли и белую керамическую пыль. Куда-то в сторону безжизненной палкой падает комнатный (или балконный?) цветок. Одна секунда, две – не больше. А если упадет что-то потяжелее? Наверное, какие-то доли секунды, не успеешь насладиться, тем более что сразу подо мной у соседей патио, некрасиво получится, еще заставят убирать.

Зашла в гостиную, мазнула взглядом по работе Роя Лихтенштейна, лицо на постере, казалось, приняло хищно-хитрое выражение. Размышления прервала подружка Женя, которая вернулась из Китая.

– Где новая глава? – да, я все еще пишу и отправляю текст Жене на рецензирование.

Сказала, что размышляю о финале. Финал героине придумала драматический.

Сами посудите: она попала не в ту в страну, где хотела жить. На родину она вернуться не может, потому что утонула машина, да и муж против. Говорит, что он европеец (шутит ли?), ему нравится маленький город, нравится ходить на хайкинг по выходным и вообще… В целом нравится. В новой локации она не приживается. Во-первых, с ней нет ее близких, друзей уже чертову тучу месяцев. Даже ее собаки нет рядом и теперь уже не будет, потому что машина утонула, а Вилли можно перевозить только на машине, он не перенесет перелета. Да и вообще, нужен ли ему этот перелет? У него в позвоночнике грыжа (и не одна) – кто здесь ему поможет, если что? Есть ли у здешних ветеринаров аппарат МРТ? Так что героиня здесь не приживается, да, она осуждает людей, которые желают пепла своему дому. Она осуждает людей, которые здесь относят пластик в переработку, а дома не могли донести мусор до урны. Хотя почему она их осуждает? Это же хорошо, что люди становятся более осознанными, более культурными, у каждого же свой путь. Или она просто завидует? В общем, героиня буквально не нужна никому ни на родине, ни в Италии – лишний человек.

Экзистенциальный кризис еще: она разочаровывается в людях и теряет надежду на счастье. Она понимает, что ее концепция счастья – миф, у нее нет больше сил сопротивляться, так сказать, судьбе. Потому что все, за что бы она ни бралась, обречено на провал – это первое. А второе – она осознает, что главная русская черта в ней, как говорят неосознанные иностранцы, депрессия, которой она не может больше сопротивляться. И еще нужно по сюжету сделать суицид из-за какой-то мелочи. Чтобы последняя капля была, например, такая: подружка купила вещь, как у героини. Это почти Чехов будет тогда.

Откладываю телефон, захожу в ванную: надо помыть краны. Сажусь на пол душевой, вожу пальцем по кафелю, пахнет свежестью, ощущается сырость. Виллино, я так тебя люблю, и мне так тебя не хватает. Я смотрю на кран с патиной извести, будто измазанный белой краской. Я хочу, чтобы здесь, в этой душевой, было хоть что-то похожее на Виллино, хотя бы только по цвету или по форме, хоть какая-то мягкая мочалка – все равно. Но нет, здесь только серые плиточные стены, стекло и металл, которые плавятся и сливаются воедино из-за капель в моих глазах. Виллино, я так тебя люблю, и мне так тебя не хватает. Я в открытом космосе, лечу в пропасть. Стас говорил, что наш пес – якорь, мешает нам переехать в Европу. Да, он в каком-то смысле якорь – я всегда могла за него зацепиться, чтобы устоять. Я закрываю глаза и представляю его, но изображение не сфокусировано, я не могу ухватить его образ сознанием. Виллино, я так тебя люблю, и мне так тебя не хватает.

– Ты что тут такое делаешь? – лицо Саши, как всегда, выглядит как что-то родное, благополучное и безоговорочно хорошее, например кровать с чистым бельем и теплыми одеялами в гостевой спальне родительской квартиры. Мысли отзываются покалыванием и движением в пальцах. Будто я кожаный мешок, в котором копошатся опарыши. Так, наверное, чувствует себя труп.

Не отвечаю, просто сижу.

* * *

Поняла о себе вот что: моей тревоге необходимо поле деятельности. Ей нужно задать направление, пусть лучше она терзает меня по поводу работы, чем по поводу того, что в моей жизни нет смысла.

Я пишу для одного небольшого издания уже некоторое время. И не поверите, я даже несколько раз вышла на улицу!

Моя бабушка часто повторяет, что все депрессии от безделья. Для меня это фраза из серии «Девушка должна платить за себя в ресторане». Все и так знают, что это чушь. Даже на меню написано: MEN U, как говорилось в одной старой шутке. Ни на что не намекаю и поспешных выводов не делаю, но ситуация заставила меня задуматься.

В выходные я обычно выдыхаю в русском баре после рабочей недели – их в нашем городе два. Так происходит и сегодня. Я зажата между каменной кладкой стены католического собора и кирпичной стеной двухэтажного здания. Я стараюсь не смотреть в ярко-желтое окошко, где находится что-то вроде церковного офиса: я вижу, как там занимаются документами, ходят туда-сюда разные сотрудники, я чувствую себя неловко, потому что праздно сижу тут, еще и с коктейлем. Снизу меня держат гладкие камушки брусчатки, будто наполированные морем, пахнет летом – не таким асфальтово-пыльным, как в Москве, а курортно-влажным. Чувствую ветер, который принес запах жженой карамели от тележки с попкорном, вижу, как на стене собора пляшут красные огоньки: в баре есть диско-шар, и часть огоньков добивает до соседней стены. «Почему я сижу здесь, почему именно здесь, что я здесь делаю?» – крутится в голове.

Рядом сидит Оля, с которой мы пришли сюда на пару бокалов, и говорит соседке что-то непонятное: пара бокалов была примерно три бокала назад.

«Что же нового ты можешь сказать нам о наших соотечественниках в местах их массового скопления во время проведения досуга, а конкретно в местах их массового скопления за рубежом?» – спросите меня вы. «Ничего нового, – скажу я вам. – Можно использовать все те же старые поговорки».

Например: «По одежке встречают».

– У Веры всегда такие шикарные сумочки! – это обо мне.

– Я раба этих сумочек, – решаю ответить так, чтобы сильно не завидовали, типа мне самой от их количества плохо, что, конечно, не так.

– Я тоже люблю сумочки, постоянно сижу на сайтах… И на Farfetch, и много где еще, – включается в беседу Аня. – И такая сумочка у меня тоже есть. Не здесь, дома.

Я киваю. Такие разговоры я слышу примерно раз в неделю. Заметила, что стоит прийти на вечеринку в приметных вещах (а куда еще ходить в приметных вещах, как не в русский бар?), как непременно к тебе подойдет человек, у которого есть такие же приметные вещи дома. Или не точно такие же, но целый шкаф. Сам этот человек, скорее всего, будет в обтягивающих тренировочных штанах и шлепках. Ничего плохого, это такой расслабленный европейский стиль. Я же продолжаю ходить в своей цветной одежде, которая не сопровождается здесь восхищенными взглядами, скажем так. Собираюсь ли я как-то адаптировать свой гардероб под местный? Отнюдь, зимой планирую купить большую искусственную белую шубу и шапку. «Лучше еще с российским гербом!» – добавил бы Саша, если бы знал.

У социальных групп всегда есть какие-то любопытные общие особенности. У итальянских чиновников – способность доводить меня до исступления, у родившихся с конца октября по ноябрь – внушать страх, что же касается сообщества переехавших, от них самих я слышала такие отзывы об их группе:

«Здесь все люди такие разные. И такие интересные».

«Все люди такие разные и все интересные».

«Такие интересные люди здесь… И все разные!»

Но хвастануть все-таки любят. Что я об этом думаю? Я начала учить четвертый язык и писать шестую главу книги. Пусть особых успехов пока нет, но вашим соотечественникам об этом знать необязательно: как бы они ни любили говорить о себе, им до меня далеко – многим дано иметь крупное эго, но не каждому дано эго размером с дом.

Сегодня еще говорила с барменами. Один – более плотного телосложения – писал стихи и только о них и говорил, другой – с тревожным лицом – на мой вопрос, когда будет русская вечеринка (потому что уже была польская, гавайская, мексиканская и какая только нет), ответил, что ее не будет, потому что это агрессивно. На том мой разговор с ним и был окончен.

Днем я тоже выхожу, не только ночью. Чаще в центр, по делам ради дел. Например, направляюсь по горячим ветхим безлюдным улицам в какой-то магазин в поисках, чего бы нового на себя намазать. Потом захожу в русскую кофейню (в одной из них меня потом отравят, и я проваляюсь неделю с чем-то наподобие ротавируса).

Иногда даже ходим с Сашей в открытый бассейн. Там я чаще сижу под зонтиком, вожу желтым шлепанцем по искусственному покрытию, не слишком хорошо имитирующему газон, и считаю ящериц, которые то и дело выскакивают на него из окружающей травы и, сконфуженные, убираются обратно. В бассейн я тоже пару раз заходила. Знали ли вы, что в сербских бассейнах люди плавают не вдоль, а поперек дорожек? Не в длину бассейна, а в ширину? Теперь знаете.

В один вечер, когда я отправила Лике видео из пиццерии, в которой мы ужинали, она ответила: «Я так рада, что ты начинаешь выстраивать отношения с Сербией». На мой взгляд, я просто увязла тут, как пчела в желе, и больше не трепыхаюсь. Лет пять назад дольче вита в Италии была моей главной мечтой – и не только моей: неспешной жизни хотели многие друзья и коллеги, но теперь я понимаю, что нам просто был нужен отпуск. Теперь я знаю, что эта дольче вита для меня – желе, которое парализует, где ты забываешь о целях, о мечтах, сначала ждешь чего-то, а потом смиряешься.

Спустя несколько часов в баре мы двигались с приятельницей Олей из Самары после пары (или пяти) бокалов, гладя подошвами асфальт. Мне нравился тот факт, что я была в Самаре и могла сделать человеку приятное, говоря о его городе (вот такая странная мысль, да, а чего еще ждать после пяти бокалов?). Я упоминала набережную, старый центр, кафе под игривым названием «Коза». Идем по безлюдной, мало освещенной улице, в голове тишина. Жирные листья деревьев, покачивающиеся на ветру, надкусанные углы и пыльные подоконники обветшалых домиков, липкие неустойчивые столики кафешек, которых в каждом жилом доме по несколько штук, даже на окраине, ямки на асфальте, начиненные щебенкой, тепло-коричневый сумрак, не серо-коричневый, как у нас, а цвета сепии, как в Риме.

– Вроде и ночь уже, и на улице никого, но чувствуешь себя в безопасности, да? – говорю я. Наверное, больше для того, чтобы успокоиться самой.

– Да, не помню, чтобы в России я шла ночью и мне было комфортно.

– Я уже, если честно, не помню, как там было в принципе.

Мы дошли до церкви, до той самой, которая скрашивает мое утро каждый божий день, – и вдруг нам навстречу выскочил котенок. А потом еще один, еще и еще взрослая кошка… Всего их оказалось, кажется, штук восемь.

– Я знаю, где здесь круглосуточный магазин, там есть кошачья еда, покарауль их, я сейчас приду, – сказала Оле.

Я мчу до супермаркета, с силой наступая на асфальт, две минуты – и я на месте.

– Имате ли храну за малу мачку? – спрашиваю я с порога, что по-сербски означает «Есть ли у вас корм для маленькой кошки?». Как сказать «котенок», я не знаю и на всякий случай показываю размер руками.

Продавец слегка удивился вопросу, переспросил действительно ли нужна еда именно для маленького кота, затем посмотрел на стеллаж с кормами и показал на пакетик с котом, который выглядел помоложе остальных. Я взяла стопку пакетиков с едой и рекламные листовки, чтобы использовать их в качестве тарелок. Путь обратно казался моментом перед свистком к забегу на физкультуре – нервным и бесконечно длинным.

– Не убежали?

– Нет! Они, правда, спрятались за мусорный бак.

– Как думаешь, выйдут сейчас?

– А мы положим и отойдем.

Так и сделали: разложили кошачью еду на рекламные листовки около грунтовой тропинки и отошли. Они, конечно, вышли – и следующие минут десять мы с Олей следили, чтобы всем досталось, чтобы никто не подрался и не съел слишком много. После того как последняя порция корма была съедена, а рекламные листовки собраны и выброшены, мы разошлись по домам.