Новые слова:

Деда Мраз – Дед Мороз

Нилски конь – бегемот

Ягодицы – щеки

На прошлой неделе был праздник: все собирались на площадях, жгли костры и кидали туда сухие дубовые веточки. Я веточки не кидала и даже не ходила смотреть на костер. Почему? Потому же, что и остальные 20 с лишним лет моей жизни: не моя это традиция.

Но можно же просто покидать веточки в костер ради собственного удовольствия? «Почему бы просто не развеяться, не проявить интерес к чужой культуре?» – снова спросите вы.

«Слишком много вопросов», – отвечу я. И ни капли не желаю иметь дело ни с костром, ни с веточками.

«Звучит уныло», – резюмируете вы.

Да, наверное. За эту зиму уныние нападало на меня уже дважды. Главный козырь уныния – внезапность. Оно хватает меня, допустим, у холодильника. Втыкает собачью шерстинку прямо в подошву ноги. У кого есть гладкошерстные собаки, тот знает, что собачьи шерстинки острее иголок. И коварнее. По крайней мере, мопсовые. Они незаметно и глубоко втыкаются в ступни, не смываются в душе и обнаруживают себя болью лишь спустя пару дней. Это самые настоящие занозы, вытащить их можно только пинцетом. Я таких вынула с десяток, теперь не хожу без тапок. Вернее, не ходила без тапок дома, в Москве, в сербской квартире нет шерстинок Виллино.

Так вот, шерстинки уныния. Они разные. «Например, пельмени!» – поспешите с выводами вы. Нет, лично для меня пельмени – это не настоящая шерстинка, фальш-шерстинка, назовем ее так, маячит где-то на периферии, смахиваю ее. Настоящая шерстинка – это, например, снег. Сейчас сограждане едут за ним в горы, но в горах его тоже нет: начало января – плюс пятнадцать, в горах, может, плюс пять.

Мой Виллино – особо острая шерстинка. Стою у холодоса с пожелтевшими резинками и чувствую укол (может, надо меньше отираться у холодоса, в этом дело?), беру бутылку апельсинового сока, с хрустом поворачиваю крышечку, удерживая горячую каплю в правом глазу: если заметит Саша, то его тревожно-сочувственное «Что случилось?» вызовет водопад капель, проверено.

Дышу глубже, отхожу от холодильника и открываю свежие фото, присланные родителями: мой кусочек сливочного масла среди метровых сугробов играет, гуляет, отдыхает. Меня отпускает – до следующего раза.

Видеозвонок от родственников в новогоднюю ночь – это стог шерстинок. Я смотрю на диван, где обычно сидела трутнем в ожидании салатов, на улыбающиеся лица родителей мужа – ощущение такое, будто я уже умерла, а жизнь продолжается без намека на траур.

Или, например, мои родители – те, допустим, веселятся и не очень умело скрывают грусть. И что хуже?

Такая мелочь, как магазин посуды и сувениров, тоже способна испортить настроение. Зашла я туда, например, чтобы купить что-то в квартиру, а там елочные игрушки, конечно, Новый год же вот-вот. Я вспоминаю о нашей с Сашей традиции: каждый год покупать на елку украшения, которые говорят что-то о годе ушедшем, например символизируют какое-то яркое событие.

Бывало, я шла по очевидному пути: покупала мопса, потому что у нас появился мопс. А в прошлом году просто купила огурчик в новогодней шапочке, потому что он смешной. Для этого же года, будь я в Москве со своей елкой, отлично подошел бы набор из трех шаров, который смотрит на меня с экрана телефона.

Первый шар – со сталинской высоткой, которая была видна из моего окна как минимум треть жизни. Второй шар – девочка с котом на руках (хорошо, если со своим, а не отловленным на вольных хлебах у ресторана загородного комплекса с целью решить его судьбу, на которую он не особо жаловался). А третий – просто снеговик, кажется, что он совсем незатейливый, но нет, он символизирует снежную зиму, по которой мы так скучаем.

«Как же я с этим справляюсь?» – зададите вопрос вы (спасибо, что вас это интересует).

Во-первых, помогает почитать про чужие шерстинки: например, про бабушку, которой стало нехорошо, а человек не смог оказаться рядом с ней, а потом смог и все хорошо закончилось. Но такие откровения, конечно, редкость, а вот поиски барбершопа достойного или селедки (соленой, не маринованной) – это вещи для обсуждения популярные, для многих настоящий квест: приехать на нужный рынок, найти точку с селедкой по подробным инструкциям соотечественников в чате переехавших, застать селедку в наличии и, главное, чтобы она пришлась ищущему по вкусу – так тоже происходит не всегда.

Но если продовольственные проблемы – это только вершина айсберга, которую никто не принимает всерьез, то стоматолог, например, – это вещь посерьезнее. Неделю назад мне пришлось туда сходить. Выбирала тщательно, по советам соотечественников, конечно.

Все началось с двери: она уже не предвещала ничего хорошего. Топорщилась плохо прибитыми деревянными рейками, темнела по краям пятнами краски цвета здания и открывалась со скрипом, переходящим в визг – так же обычно визжу я, когда к моему рту приближается щупальце бормашины со сверлом на конце. Кривой металлический прямоугольник, исполняющий роль ручки, явно ею быть не предназначен – может, поэтому он и колол металлическими заусенцами руки входящих – мстил за свой несостоявшейся отдых на помойке.

Темное и тихое фойе било в нос тем самым запахом медикаментов, от которого трясутся поджилки, но мне удалось не потерять сознание от ужаса и даже включить фонарик в телефоне с третьей попытки. У кого-то вообще получается сделать это с первой, компания Apple? Даже не в такой критический момент, как у меня? Это смешно, по-вашему?

Еще одна дверь, на этот раз не такая основательная и с прыщами краски. Я открыла ее и оказалась в светлом и уютном холле с мягкой мебелью и пыльными сухоцветами в напольных вазах. Холл говорил: здесь вам совершенно не о чем волноваться. Ходили из кабинета в кабинет врачи, бегали чьи-то дети, мельтешили на плазменной панели клипы Карди Би.

Но тревожная музыка в моей голове играла все громче, и непонятно, что оказалось тому виной: то, что никто не носил бахилы и дети спокойно забегали в двери кабинетов, или улыбки стоматологов. Улыбки стоматологов – вещь устрашающая. Это пятидесятипроцентная возможность того, что врач улыбается с целью пригласить меня на электрическое кресло, где я буду сидеть и высчитывать вероятность того, дернется ли его рука и продырявит ли мне щеку сверло.

Я села напротив плазменной панели и попыталась успокоиться, но чем больше я пыталась, тем меньше получалось. Когда я находилась уже на грани нервного срыва (неизвестно, какую роль в этом сыграли танцы Карди Би), меня пригласили в кабинет.

Светло, просторно, вроде не страшно, а я стояла перед креслом и тряслась. И мало того, что я его в принципе ненавижу, так оно еще и не такое, как кресла московских стоматологов. Подлокотники выглядят иначе, другая форма и высота сиденья, да оно еще и коричневое, а не как обычно у нас – синее с серым. То есть умереть в таком совсем не хотелось бы.

Я еще с собой снимок принесла, который делала в отдельном месте. Предполагалось, что он должен прояснить, почему болит несколько верхних зубов, но не прояснил. В отличие от врача. «Это не зубы болят. Это у вас синусит!» – сказал он по-английски, надавив мне на щеки.

«Ягодицы!» – говорит.

Я, признаться, опешила. Пойми я его сразу и скажи, что щеки (не такие уж и толстые, кстати, это просто такой тип лица) у меня такие всегда, возможно, врач и не был бы столь категоричен. Но он взял и выписал антибиотики на неделю.

«А пока сделаем чистку», – сказал. И это не было вопросом. Я покосилась на лохматые желтоватые щеточки в бормашине и приняла свою судьбу – не вскакивать же и бежать, буду выглядеть глупо.

Чистка заняла пять минут. Плитки и светильники на потолке я успела пересчитать только трижды. Никакого вам порошка один, порошка два и финальной полировки специальным составом – или как вы там с жиру беситесь у себя в России. Но, с другой стороны, никакого вам роторасширителя – прибора, который входит в топ-3 самых ужасных приборов в моей жизни (на первом месте – расширитель для век). Так что я со смешанными чувствами выплюнула остатки порошка с кровью в маленькую раковину слева от себя и под тяжелыми взглядами застрявших в сливе той самой раковины кусочков чужих пломб и зубов ушла прочь.

Отдала примерно две с половиной тысячи рублей. Антибиотики не пила и на следующий прием не пошла. Потому что, во-первых, синусит ставит только отоларинголог, а во-вторых, даже он не всегда назначает антибиотики. Это мне рассказала подруга-врач.

Ну и прочитала в интернете, что синусит не опасен, пока не болит голова, а она у меня начала болеть только три дня назад. Так что мораль этой истории для вас будет отложенной, в зависимости от того, выживу я или нет. Главное, чтобы не поднялась температура, потому что это та вещь, из-за которой я буквально теряю человеческий облик.

Слышали шутки про мужчин и то, как они ведут себя, когда у них температура 37,2? Как они пишут завещание и все такое? Так вот, я этот мужчина. Когда у меня 37,2, я не пишу завещание, я просто лежу в постели и плачу. Могу собрать остаток сил в слабеющий кулак и сквозь горячие потоки слез и холодные потоки соплей прохрипеть Саше что-то типа: «Когда я умру, продай мои сумочки, они дорого стоят…» На что он ответит что-то вроде: «Ну уж нет! Я буду их носить!»

За те минуты, часы и дни, что я буду ждать приема врача, я диагностирую себе не только синусит, но и гайморит, отит, а в особенно тревожные часы – менингит (потому что, как я где-то прочитала, если не лечить отит, он может трансформироваться в менингит). В конечном счете диагноз всегда приходит к кое-чему смертельно опасному на букву «р», но не будем об этом.

Возвращаясь к шерстинкам, скажу, что главный борец с ними – мой муж Саша, конечно. «Вилюха приедет, волосы отрастут, пельменей налепим», – все у него просто. Сегодня, например, чтобы как-то меня подбодрить, он пошел в русское кафе заказать роллы.

Вы, наверное, знаете, что классические русские суши с сыром филадельфия в остальном мире мало где можно найти. Когда семь лет назад мы с Сашей были в Японии, этот факт очень меня расстроил, вообще расстроила вся еда из-за своей нетипичности и запаха: все пахло иначе, даже канализация. Не поймите меня неправильно, запах канализации не хорош нигде. Но канализация в Японии находит вас внезапно, например, в тоннеле метро, вползает в открывшиеся двери поезда, обнаруживает ваш беспечный нос, ударяет в него, движется глубже – пронизывает ваше сердце, выворачивает душу и навсегда снимает вопрос, почему многие японцы круглый год ходят в масках.

Я вместе с Сашей за суши не пошла, вместо этого решила проверить, как там дела на улице Антона Чехова. Перед этим нужно, конечно, накраситься – я не из тех, кто красится, когда находит где-то помаду (и то гигиеническую), у меня все четко: двенадцать (пятнадцать?) наименований косметики и тридцать минут времени. Хотя моя преподавательница итальянского уверяла, что как только я перееду в Италию, тут же перестану краситься. Может, дело в том, что я сейчас все-таки не в Италии, но, если честно, до сих пор этого утверждения не понимаю. Вернее, понимаю, но не принимаю. С чего я должна перестать краситься? Из-за того, что в Европе никто не красится? Ну и банковскими приложениями никто не пользуется, потому что почти нет приличных, что ж мне теперь, в свое тоже не заходить в знак солидарности? Или еще хуже – перестать носить свои зеленые ботинки в голубых пятнах краски, потому что соседи на них неодобрительно смотрят? Серьезно, этого я понять не могу.

Делаю макияж и вижу, что мне будто не подходят цвета, в этом освещении они выглядят как-то иначе – наверное, из-за падения света под другим углом. Чувствую себя героиней фантастического триллера с допущением типа: что будет, если в сутках на Земле будет не двадцать четыре часа, а двадцать три? Если температура поднимется на несколько градусов? Если солнечные лучи будут падать чуть под другим углом? К каким последствиям и к каким изменениям в жизни людей это может привести? Как минимум к моему недовольству, но поскольку это скорее константа, получается, ни к каким. Я быстро закончила макияж, оделась и вывалилась во внешний мир.

Итак, сегодня у нас по программе улица Антона Чехова. Да, такая улица есть, как и улица Пушкина, и Толстого, и Гоголя, и Достоевского – все они называются на сербский манер (не Пушкина, а Пушкинова) и находятся недалеко от меня, и это, конечно, символично: я написала уже две главы своей книги.

Хотя и творчество не всегда поднимает настроение. На днях я чистила рыбу и подумала: наверное, я все-таки не писатель, наверное, просто у меня словесный понос. Ладно, допустим, что из меня постоянно бьет словесный фонтан, если выражаться более элегантно.

Читаю ли я какие-то бойкие автофикциональные произведения про будни тех, кто не дурак выпить, смотрю ли я фильмы или сериалы – я будто упускаю что-то или нахожусь не в своей пассивной роли. Это как с отражением себя в зеркале: если долго его не вижу (особенно когда нахожусь в большой компании людей), то словно стираюсь об других и нужно срочно посмотреть в свои глаза цвета джинсовки и удостовериться, что я есть и я существую.

Но это, конечно, не главная причина. Главная: найти самое подходящее место для жизни и понять природу счастья лично для себя.

Представьте: вечер, май, стрижи свистят, как болельщики на футбольном матче, вам шестнадцать, в конце месяца – экзамены. Где-то в середине туловища неприятно тянет стресс: сегодня вы снова не отработали какое-то задание или не написали билеты (сейчас еще существуют билеты?), кроме того, вы уже много раз обещали себе это сделать, но все никак.

Открываете рабочий файл – и все как в тумане. На плейстейшен включаете игры – нет тумана. Файл открываете – есть. Да и строчки с буквами ведут себя, как мяч на берегу реки: сначала скачут, а потом плывут. И вы не можете усвоить даже абзац, не то что пятнадцать вордовских страниц.

Каждый раз, усаживая себя за компьютер и решительно открывая файл, вы спустя некоторое время оказываетесь в каких-то каналах в «Телеграме» (это еще хорошо) или смотрите в стену в размышлениях: «Свердловская булка – это же русская бриошь! Интересно, в Свердловске об этом знают?»

Так продолжается и на другой день, и на третий, и вам становится от самой себя попросту тошно.

Решаете хоть что-то сделать: перечитать, например, то, что уже написали. И тут, помимо неприязни к себе, вас охватывает еще и стыд: господи, что это такое, какой кошмар… Это что, написано мной? (Да.)

Кроме того, представьте, что абсолютно некому вам помочь: ваша подружка Женя потеряла телефон и никто не подгоняет вас, не спрашивает, где новая глава, не говоря уже о том, что дома вас вдохновляют разве что на уборку посуды и одежды за собой (и то с переменным успехом).

Кстати, о Жене: на этой неделе она каталась на коньках по Байкалу, прошла тридцать километров по лесу, сорок – по каким-то снежным барханам, отбилась от волков, приняла роды, сразилась с медведем-шатуном – и не одним. И все это за три дня. Неудивительно, что она потеряла телефон.

Разве что алкогольные напитки со льдом из Байкала Женя не пила. Но это, вероятно, потому, что после медведя и родов на схватку за алкоголь сил уже не хватило.

Я же тем временем ходила проторенной тропой от холодильника до дивана и обратно в крайне хрупком моральном состоянии. Не упустить горошек зубной пасты в раковину, не увидеть в отражении нового прыща, не обжечь язык кофе, не уронить вилку, не наступить на вилку – вот и все мои цели на день. В общем, валялась выброшенной на берег медузой и днем, и ночью. Но сегодня пришло время разорвать этот порочный круг и ворваться на улицу Антона Чехова.

Улица Антона Чехова топорщится вечнозелеными ветвями, что для января просто наглость. Солнце рисует тенями на дугообразно уложенной брусчатке, за малоэтажными домиками торчат ели, у бледно-свекольного дома за белым заборчиком хищно раскинула лапы рябина с огромными гроздьями сигнально-оранжевых ягод. Ну, по крайней мере, что-то похожее на рябину.

Помню, в Москве я любила удивлять Сашу знанием названий цветов вроде лука Суворова или львиного зева – плоды детских лет на даче у бабушки. Еще мне нравилось наблюдать за тем, как распускаются цветы в моем московском дворе. Начинала вишня и цвела она дня три, потом вступала сирень, очень много сирени, настоящий взрыв – во дворе цвело разом кустов пятнадцать, затем кисти сирени скукоживались и ржавели, и зацветал жасмин, то есть чубушник. Кстати, уверены ли вы, что знаете, как выглядит реальный жасмин? Скорее всего, вы знаете, как выглядит чубушник. Потом вступали липы, высаженные вдоль соседней улицы, я понимала это по аромату, а потом уже вглядывалась в кроны, чтобы убедиться, что права. Конечно, где-то между ними были и тюльпаны, и львиный зев, и лук Суворова, и шиповник, но я рассказываю про деревья и кустарники, которые производили на меня наибольшее впечатление, думаю, за счет аромата. А еще пионы, совсем забыла про пионы! Они обитали в июне в цветочных магазинах, а росли на той самой даче у бабушки, и я обожала их тонкий, яркий и словно синтетический вечерний аромат.

А здесь зелень другая, не такая нежная и благоухающая: насыщенно-зеленые толстые листья, будто покрытые воском, их можно перерубить разве что бензопилой. Это вам не наши листочки, тонкие и деликатные.

На улице Антона Чехова находится частный сектор (так это называли в моем детстве), или коттеджный поселок (так это называется сейчас). Иду вдоль разномастных заборов, смотрю на кусты, и сербская зимняя растительность вдоль домов мне начинает казаться московской, будто эти неизвестные мне стебельки – васильки, а эти пыльные листья вполне могут быть похожи на листья сирени.

Спустя час я вернулась в квартиру, а тут уже и Саша.

– Прикинь, что! – выходит в коридор с бумажными пакетами в руках.

– Что?

– Я, значит, пришел с нашим списком блюд…

– Так.

– …думаю, сейчас приду в русскоязычную сушильню и все по-русски расскажу!

– Так…

– А сегодня русскоязычных сотрудников не было! Мало того, не было и англоязычных!

– Использовал переводчик?

– Пытался! Дошел до твоих суши с угрем, перевел как суши с «бубулицей».

– Это было правильно?

– Нет, сотрудница смотрит и говорит: «Нет, точно что-то не то». Я перевел эту бубулицу на английский и получилось «суши виз акне»! Суши с прыщами то есть!

– Боже… – хохочу.

– В итоге вышел человек из служебного помещения, который по-русски говорил, и помог нам.

– И как в итоге угорь, который рыба?

– Ил фиш!

– Точно.

Так что теперь я знаю еще одно слово по-сербски: бубулица – угорь, в плане прыщ.

* * *

Стою на заправке – нервничаю и набираю своему приятелю Юре из Москвы (сейчас он работает в Белграде).

– Мы сейчас едем обратно домой, потому что забыли кошелек, так что это еще плюс десять минут к маршруту… Ты уже передумал, наверное, со мной встречаться, но клянусь, такое бывает нечасто!

– Да все в порядке, Верочка, это же такие мелочи!

– Хотелось бы мне однажды достигнуть этого уровня спокойствия.

– Мне хватило просто приехать сюда, странно, что у тебя не так!

– Это все сырники, не стоило ими завтракать!

– Русский дух тревожит сердце…

– До недавнего времени думала, что я его лишена, а он, оказывается, просто ждал подходящего момента, чтобы растерзать мое сердце!

– Русскость – как позвоночник: ты ее не видишь, а она есть.

Откладываю телефон и вздыхаю. Ненавижу опаздывать.

Мы забрали кошелек и выехали на скоростную трассу – слева поля, справа поля за низким забором с навершиями в виде самых настоящих, живых соколов: караулят здесь мышей, наверное. Насчитала пять штук птиц (примерно каждый километр), потом надоело.

Пошел дождь, затем снова выглянуло солнце – и вот мы приехали. Я вышла за пару улиц до кафе, где мы договорились встретиться с Юрой, чтобы немного прогуляться. Иду по разномастной плоской (то есть не выпуклой) плитке: вот тут черная мелкая квадратная, тут белая прямоугольная, тут белая прямоугольная в два раза толще, канализационный люк, на котором кириллицей написано: «Телефон». Прохожу мимо музея Николы Теслы, похожего на торт приятного цвета сливочного масла (музей похож на торт, не Никола), поднимаю глаза на коринфские колонны и думаю: кому же приходит в голову звонить в канализационный люк? Сворачиваю на оживленную улицу, останавливаюсь у пешеходного перехода и кишками чувствую, как от количества машин и шума вибрирует дорога. Мне нравится Белград. Его исторический центр немного похож на Рим. Только если в Риме дороги изгибаются вверх-вверх-вверх-вниз-вниз-вниз, то здесь они изгибаются вверх-вниз-вверх-вниз-вверх-вниз – более динамично.

– Белград – это как Москва в нулевые, – говорит Юра. Он много улыбается и небрежно жестикулирует, ветерок от кондиционера шевелит его светлые волосы, тоже хочу так, но мешает клубок из железных цепей, что ворочается в животе.

Мы сидим в классическом тостоавокадовом месте и едим, конечно, их.

– Везде курят, реклама эта странная, – продолжает он.

– Да, наверное. Но мне нравится – ностальгия!

– Ну нормально в целом, если ничего не ждешь.

– Тем более русский дух тебя не тревожит.

– Он меня и не может тревожить, ведь я не русский.

– Ха!

– Серьезно. Я казах.

– Что? Что еще выдумаешь?

– Я не выдумываю, я в Казахстане родился, у меня так написано в свидетельстве о рождении.

– СССР у тебя написано в свидетельстве о рождении.

– Нет, могу показать.

– Не надо, я все равно не поверю, родители твои русские. А паспорт у тебя какой?

– Паспорт я еще поменять не успел!

– Кстати, как у тебя тут с документами?

– На работе оформили, сразу как переехали. А вы подались?

– В процессе. Какой план дальше?

– Да какого-то определенного плана нет. Позовут меня в одну страну – поеду. Позовут в другую – тоже поеду.

– Хороший настрой.

– Ну, так… А у вас как?

– Да тоже что-то вроде этого. Хотела еще раз поступать в Италию, но пока нет сил об этом даже думать. Хотя по срокам решать надо вовсю.

– Правильно, что вы решили делать документы: может, работа какая подвернется. Здесь много телевизионных компаний, можно им отправить резюме.

Мы посидели еще около часа, вспомнили старых знакомых и один курьезный случай, связанный с собакой и уборкой за ней, который я все же упоминать здесь не буду, а потом меня забрал Саша, который все это время ездил по своим делам.

Пока я шла к машине, меня оглушила пожарная сирена. Большой город… Поняла: хочу жить в большом городе, в котором всегда кипит жизнь, который не вымирает по воскресеньям, в котором поход на ночной рынок не единственное событие месяца. Ночной рынок – это рынок, который работает часов с семи вечера и где-то до часу ночи, там продают еду, например пасту в сырной голове или местные сладости, керамику ручной работы и прочие приятные вещи. Вот, например, как хорош Белград! Интересно, какой самый большой город в Европе? Гуглю: первое место – Москва, второе – Стамбул, третье – Лондон, потом – Питер. Чувствую себя глупо. Сажусь в машину.

– Как все прошло? – спрашивает Саша, дождавшись, пока я пристегнусь.

– Хорошо, нормально. Юра сказал, что он казах.

– А он казах?

– Нет, он…

Меня перебивает телефон. Показываю Саше, что это бабушка, вздыхаю, медлю.

– Алло, да, привет! – беру трубку.

– Неплохое начало! – тихо говорит Саша, улыбаясь.

Грожу ему кулаком.

– Да ничего, все нормально. Как у вас, как дедушка?

Саша показывает большой палец и трогается.

– Пока не собираемся…

– Ба, ну не начинай, я, конечно, знаю, где моя Родина…

– Здесь неплохо, погода отличная.

– Да знаю я всё…

– Да.

– Да, да.

– Хорошо.

– Да, поняла. Слушай, сейчас не могу говорить, мы с Сашей едем из Белграда… Позвоню завтра.

– Да, хорошо, целую, до связи.

Впереди час дороги.