Новые слова:

Здраво – здравствуйте

Хвала – спасибо

Опасност – опасность

Я в Сербии. По-сербски знаю несколько десятков слов и выражений, например: «хвала» – это такое антиутопичное спасибо, «кексич» – печенье, «опасност» – это если регулярно перебарщиваешь с кексичами. Еще «школа», «улица», «дорога» – так и будет.

Мы поселились в небольшом городе, назову его N, и в первый же день Саша намотал по округе тридцать километров: обошел три магазина, заглянул в пивницу (пивную), в шиномонтаж, прошел мимо покинутых построек. Сказал, что город похож на Прагу, Ташкент и Ереван одновременно. Я же за то же самое время выяснила, как поставить кондиционер на обогрев, и обнаружила, что в ванной, прямо в шкафчике с туалетной бумагой, гужуются муравьи. Пять штук.

Что я делаю в Сербии и почему мы приехали именно сюда, спросите вы. У нас закончились шенгенские визы, и мы не могли больше находиться в Европе. Сейчас, оглядываясь назад, я вопрошаю: почему такое сложное решение принималось буквально «на коленке»? Почему мы все же решили снова стучаться в закрытую итальянскую дверь, но уже из новой страны? Думаю, что в большей части этой решимости повинен дух авантюризма (вернуться всегда успеем, а вот второй раз пожить в другой стране – не факт). Также повлияло нежелание менять планы (мы уже приехали сюда со всеми вещами, что же нам теперь, с этими вещами ехать обратно?) и вера в светлое будущее, конечно (сейчас побудем в Сербии, это отличная страна с богатой культурой, тут есть чем заняться, а через пару месяцев уже и в Италию как-то переедем – да, некоторые совсем не понимают знаков и намеков от мироздания). К тому же мы продали квартиру в Москве, куда нам сейчас возвращаться? Единственная загвоздка – мой пес Вилли, за ним нужно будет вернуться на машине, когда окончательно обустроимся.

Спустя неделю мы арендовали другую квартиру. Она располагалась на «немецкой» улице – так я ее прозвала из-за внешнего сходства с улицами Мюнхена. Малоэтажные дома, как детские мелки в коробочке, стоят близко друг к другу и безупречно сочетаются по цвету, потому что все они покрашены в одинаковые по насыщенности оттенки. Черепичные крыши, кое-где покрытые мхом, запах мыла на улицах, а еще цветные и черно-белые граффити, какие-то свежие, какие-то уже выцветшие – прямо на нежных пастельных телах зданий. Они напоминают татуировки, сделанные по глупости где-то на отдыхе или вылинявшие детские рисунки на обоях. «Так город разговаривает со своими жителями», – прочитаю я позже в каком-то русскоязычном чате. Честно сказать, в этих разговорах только один плюс – теперь я знаю сербский мат.

Вспоминаю, сколько граффити я видела, проходя сорокаминутный путь от своего дома до Измайловского парка в Москве. Пять? Семь? Какими они были? Помню одно поздравление с Пасхой, чьи-то ни о чем не говорящие псевдонимы, знаменитое «Зачем» и одного схематичного пса с подписью «мамкин пес» – больше детский рисунок. Пес мне нравился, я решила, что это Вилюха.

Наш же восьмиэтажный дом одним боком выходит на угол людного бульвара, и эта его часть почти полностью чиста, не считая пары трещин (видимо, искусство требует уединения), а другим – на ту самую «немецкую» улицу, и тут он покрыт названиями футбольных команд и бессмертной классикой: «Наш город – наши правила».

Сама квартира, что называется, светлая, потому что стены здесь белые, а окна выходят на солнечную сторону, и весьма аскетичная, потому что предметы мебели можно пересчитать по пальцам: в спальне поместилась только кровать и две тумбочки, а в кухне-гостиной, кроме самой кухни и стола, – диван и стенка с телевизором. Над диваном висели два постера: от Роя Лихтенштейна с девушкой, которая лучше утонет, чем попросит о помощи, и музыкальный от Василия Кандинского.

Оба окна выходили во двор-колодец. У всех (и у нас тоже) имелись открытые балконы с редкой решеткой-ограждением, откуда всегда можно было пообщаться с соседями, что они (соседи) и делали регулярно, начиная часов с восьми утра. «Посмотрите, какое сочетание цветов и фактур!» – сказали бы стилисты, глядя с этого балкона. Действительно, те же черепичные крыши крупной вязки, черно-серый матовый асфальт, стены дома – светло-оранжевые и вельветовые, барашки сочной листвы на деревьях. И медный сатиновый купол часовни, которая услаждает слух округи не только боем по расписанию, но и спонтанными двухминутными мелодиями, скажем, в 18:42 или в 07:21 утра выходного дня.

Из окна я часто вижу белого кота, который дважды в день смешно переползает пухлым червячком через сетку-ограждение в сад напротив. Там кто-то невидимый жарит покрышки. Ну или нечто такое, что дает густой белый и весьма едкий дым, сквозь который кот исчезает, как настоящий волшебник, и отправляется навстречу приключениям. Отзвуки этих приключений я слышу немного погодя: утробный вой, шипение, копошение в кустах.

Про соседей я (опять же, благодаря расположению квартиры) уже узнала много деликатного: например, человек, балкон которого находится напротив нашего, ест буреки – это такие слоеные пирожки с мясом в форме улитки – на этом самом балконе втайне от жены (при этом делает вид, что он курит), еще один пожилой сосед курит тайком, а его сын водит своего ребенка-пятилетку справлять малую нужду за угол между двумя домами – нашим и соседним.

Кроме балкона, я еще, бывает, хожу по округе: десять тысяч шагов (или восемь?) сами себя не сделают. Сегодня идем с Сашей гулять на набережную Дуная. Я выхожу из квартиры первая, непривычно открываю дверь квартиры на себя, шлепаю по ступенькам, глядя на внутренний двор в низкие окна на лестнице, непривычно открываю дверь подъезда на себя без предварительного нажатия на кнопку магнитного замка, сбегаю с горки, которая служит въездом в дом для велосипедов и колясок. Выбираюсь на свет, почти не жмурясь, – сегодня пасмурно, да и небо здесь размером меньше, чем в Москве.

Плетусь до небольшого маркета на углу и покупаю воду, активно используя свой сербский вокабуляр. На русском языке диалог получается такой:

– Здравствуйте! Можно воду?

– Можно. Сколько?

– Одну.

– Пакет нужен?

– Нет.

– Сто пятьдесят динар.

– Можно картой?

– Можно.

– Большое спасибо! До свидания.

Гордая собой, выскакиваю из магазина и вижу идущего навстречу Сашу – эти мужчины всегда копошатся и выходят позже женщин по крайней мере минут на пять, а то и на все двадцать пять, если им надо в уборную. Путь лежит по бульвару неизвестного мне Цара Лазара: кафе-пиццерия, аптека, гриль-кафе, веранда, еще аптека, снова гриль-кафе, светофор, опять веранда, дома с непривычным разрезом равнодушных глаз. Вот, наконец, и вход в парк.

Мы бредем по гладкой пешеходной дорожке, справа – велосипедные дорожки, за ними частокол деревьев, а ниже – река. По левую руку частные дома, можно сказать, дачи, которые вызывают у Саши какой-то противоестественный эмоциональный подъем:

– Ну вот смотри, как хорошо тут у них! Дом, какой-то свинарничек!

– Да-а…

– Гриль там у них, веранда!

– Ага.

– Представь: проснулся, тут у тебя хозяйство, ты прошел по территории, курей покормил, природа, красота!

– Да, только куда я буду надевать свои наряды…

– В этом доме ты можешь хоть целый бальный зал организовать и звать туда гостей.

– Гостей? Каких гостей, мы тут знаем только пару человек…

– Это пока!

– Да и к тому же, я уже поняла, что сельская жизнь не для меня.

– Почему? Поставишь самовар, будешь сидеть в бусах.

– Как купчиха?

– Как купчиха.

Пенсионерская прогулка вдоль набережной длится недолго. Мой взгляд цепляется за кафе при теннисной школе: здесь родители ждут своих детей после тренировки.

– Хорошо здесь, да? – Саша спрашивает.

Отвечаю, что да, только вот уже вечереет и становится холодно. Кофе принесли, но из чашки пить как-то неудобно, какая-то странная у нее ручка, слишком круглая и маленькая, точно такие же чашки, кстати, и в нашей здешней квартире.

Мы сидим где-то полчаса, расплачиваемся и идем домой через центр. По дороге я покупаю первую вещь в дом – кружку в форме медведя из американской сетевой кофейни. Я давно перестала ходить в эту сеть в Москве, а здесь радуюсь этим кофейням восторгом нулевых. Во-первых, потому что в этой кофейне не курят (в Сербии курят почти везде). Во-вторых, все эти пончики, керамические кружки по цене фарфоровых, маленький столик с солонками «Ваниль», «Корица» и «Мускатный орех» – ностальгия.

Рассказываю Саше, как вчера, пока он ходил решать дела с документами, я смотрела фильм с Брэдом Питтом на английском. По сербским каналам все англоязычные фильмы идут с оригинальной звуковой дорожкой и сербскими субтитрами. Сначала я, признаться, не поняла, что за фильм смотрю. Показалось, какой-то бюджетный русский сериал. Смотрю, Брэд Питт отстреливается. И разговаривает. Лучше бы молчал, ей-богу. Может, конечно, дело было в том, что он отстреливался и устал, но голос был абсолютно не Брэда Питта – обессиленный и какой-то скрипучий. «Какую работу проделывают наши актеры дубляжа!» – говорю Саше. То есть получается, эта впечатлившая юных нас кинореальность создана не только американскими усилиями, но еще и нашими, а сколько еще таких открытий! Саша показывает вовлеченность междометиями.

* * *

Обычно я просыпаюсь в восемь часов утра от вкрадчивого «Бам». Это церковь.

«Бам. БАМ. БАМ!»

И на этом, думаете, все?

Нет. Время кульминации, феерии, крещендо – будто звонарь запутался в веревках и пытается вырваться. Продолжается все это минут пять.

Стоит пояснить, что я совсем не жаворонок и все время утренней канонады протаиваю матрас, как раскаленный кусок металла. Но если вы думаете, что еще минут через десять я смогу, наконец, забыться тревожным сном, то нет, потому что колокола разбудят меня снова. Скажем, в 08:22. Или в 08:39. Что происходит в 08:22 или в 08:39? Не знаю. Наверное, все-таки кто-то запутался.

Но и это еще не все. Как я уже рассказывала, наш маленький асфальтированный внутренний двор – магнит для всей округи. Там меняют колеса велосипедам мужчины, многозначительно, загадочно и тайком курят на лавке деды, катают большие пластиковые машинки дети, играют в волейбол дети, играют в футбол дети.

Сегодня сначала заорали птицы. Было, например, 07:23. Потом, судя по характеру звука, подключились ходячие мертвецы (но на самом деле снова какие-то собаки).

Потом пришли они – три девочки. Играли, я не знаю, в пионербол? В общем, сначала играли, а потом просто чеканили мяч об асфальт и о стены внутри нашего двора-колодца. Я не знала, что в квартире есть столько всего, что не жалко выкинуть в окно, как говорили классики.

Через полчаса, когда я, чертыхаясь, встала, игра внезапно прекратилась, потому что девочки закинули мяч на балкон. Хозяин балкона оказался простодушен и не очень сообразителен и отдал мяч обратно. К этому моменту я уже окончательно проснулась и пошла собираться на встречу с соотечественниками. Да. Отрицание, торг, депрессия, встреча с соотечественниками – в моем сознании это выглядело так.

Иногда я читаю русскоязычные чаты, где мои соотечественники пишут, что оплачивать коммунальные платежи, например, нужно в киоске обмена валюты. Для меня в оплате их в таком странном месте нет ничего удивительного, потому что в Италии, например, чтобы оплатить студенческий налог, нужно идти – куда бы вы думали? Подумайте еще, есть пара секунд. Правильный ответ: в табачный киоск. Не могу сказать почему. Так исторически сложилось, как говорится. Можно ли понять это по наитию? Точно нет.

В тех же русских чатах, кстати, есть персонажи, которые не только помогают освоиться, но и осуждают других за некоторые вещи, казалось бы, невинные. Например, за жалобы на шум ночью. «Ты находишься в чужой стране и должен уважать здешние порядки!» – вот такое пишут.

Любимая жертва этих агрессивных экземпляров – беспечный мечтатель, который неосторожно обронил что-то вроде: «Как прекрасна была бы жизнь, если бы здесь не курили в заведениях!» Целый рой нападает тогда на горемыку. Мол, ты сюда приехал что? Местных жизни учить, колонизатор и империалист?

С таким трепетом перед местными я сталкиваюсь не впервые. Когда я только затевала переезд в Италию, я обсудила это с парой десятков знакомых. У многих из них, конечно, находились какие-то приятели, которые уже переехали куда-то. И судьба их по мнению говорящего, разумеется, была незавидна.

«Ну, у меня подружка переехала в Германию, все равно общается там только с русскими…» – сказала мне одна из доброжелательниц. Это значило: «Немцы ее не приняли», что подразумевало провалившуюся интеграцию и полную катастрофу. Я тогда выразила сожаление мимикой, кивнула и сказала: «Ну да, бывает…» – что значило: «Не всем же быть принятыми немцами, и дело тут не в национальности, а в том, интересный ты человек или неинтересный, как твоя знакомая. У меня таких проблем точно не будет. Я – принцесса, королева, звезда, со мной все хотят общаться, отбиваться не успеваю, да и потом, даже если не примут, разве это какая-то трагедия?»

Я не задумывалась тогда, с чем соглашалась, просто положила этот ее комментарий в стопку к:

«Какая там карьера? Все, кто переезжают, только с русскими да с СНГ работают…»

Или:

«Будешь общаться с русскими – никогда не выучишь язык».

Или еще:

«Ну они там живут в русском районе, зачем тогда уезжали, непонятно».

Я не спрашивала, чем плохо работать с русскими и через сколько минут разговора с ними обнуляются все знания какого бы то ни было языка. Наверное, у меня не было желания углубляться в тему.

Я давно забыла об этих словах, но, видимо, они отложились где-то в подсознательном, поэтому я так оправдываюсь за свой поход на встречу с приехавшими из России. Кстати, вот еще одно оправдание: я давно никуда не ходила в новой одежде, а встреча предполагалась женская. Кто, если не соотечественницы, оценит мои зеленые ботинки в голубых каплях краски?

Настрой, честно говоря, с самого утра был не очень. Декабрь, выходной, время встречи – одиннадцать утра. Кто назначает встречи в такое время? Я вышла из подъезда. Пятнадцать градусов тепла, но плохие пятнадцать градусов. Такие, которые ощущаются и как пять (потому что зима), и как двадцать, потому что спина под пальто немедленно становится липкой. Солнце светило холодно и отстраненно, где-то работала циркулярная пила, воздух промозглый – неприятно. Да еще и сосед Андрей, как всегда, отсвечивает с сигаретой во дворе.

– О! Привет! Куда идешь?

С Андреем Саша познакомился через своего коллегу в Москве. Коллега все еще работал в Москве, а Андрей уже жил в нашем городе, в доме напротив. Невысокий рыхлый человек с фигурно выбритой бородой, который любит подшучивать над женщинами. Ходили слухи, что однажды шутки ради он закидал свою жену окурками из пепельницы (к счастью, потушенными).

Андрей любил рассуждать о дешевой еде и дешевых винах, которые он не употребляет – верилось бы больше, если бы он чаще менял свои светло-серые треники с вытянутыми коленками и темно-серыми пятнышками жира на что-то более презентабельное, хотя бы на такие же треники, но без пятен.

В целом он был приветливый говорливый парень, к тому же жизнь наградила его тремя дочерьми. Не берусь утверждать, что так происходит с каждым без исключения сексистом и что каждый мужчина, у которого есть несколько дочерей, – сексист, но в случае Андрея эта закономерность работает.

– Привет! Да так, пройтись. А ты из магазина? – киваю на пакет в его руке.

– Да, взял вот пиво… В среду едем отдыхать, тут недалеко домик сняли, – Андрей не работает и часто путешествует, как внутри страны, так и по Европе. Путешествуя по Европе, на вопрос «Откуда вы?» он обычно отвечает, что он серб.

– Что ж, хорошего вам тогда отдыха!

– Хотите – присоединяйтесь! Мы едем с парой семейной, но там еще спальня есть.

– Саша работает, вряд ли сможем.

– А… Ну, надумаете – пишите.

Я прошла вдоль дома и повернула на «немецкую» улицу. Идти по прямой минут десять, мимо спящих в воскресенье магазинов. Шагает навстречу небольшая белая кудрявая собака с глазами-маслинами – популярная здесь порода. Тащит за собой хозяйку с серьезным выражением лица.

Обычно по степени серьезности лиц владельцев можно определить, стоит ли говорить их собакам комплименты. Здесь я почти перестала это делать и фраза «сладак пас» («милая собачка») – первое, что я выучила на местном языке, – больше не нужна. Потому что в лучшем случае вас проигнорируют, в худшем – дадут понять взглядом, что вы ведете себя не очень уместно.

Никакого вот этого нашего «спасибо» или «спасибо большое». Или «спасибо большое» сквозь добрый, смущенный и вместе с тем умиляющийся смех.

– People just don’t want to share their[7] пас, – прокомментировала эту местную особенность риэлтор Милица, которая подбирала нам квартиру. Меня эта особенность ранит жутко.

Прохожу мимо, опустив голову, провожаю мельтешащие ножки «паса» грустным взглядом. Когда я наконец дошла до нужного кафе, еще и дождь закапал.

Захожу, оказалась в каком-то погребе или гроте. Деревянные столы, кирпичные стены, полумрак. Соотечественницы, человек десять, сидели там с чашками капучино, очевидно, чтобы в случае чего быстро оставить деньги и сбежать, ничего не высчитывая.

Я зашла, они поздоровались вялыми голосами – отлично, значит, искренние. Ведущая вечера (вернее, утра) сказала, что сейчас мы будем представляться. Я умею представляться, я не умею вовремя останавливаться. Но, как оказалось, не только я.

Женщины рассказывали разные истории. Кто-то после карьеры в Москве не мог найти, чем жить. Кто-то отчитывался за каждые пять евро перед мужем, у которого была работа. Мелочь и глупость эти пять евро, типа как гречка или сырники, которые здесь все ищут, но меня сильно задела эта история. Мне хотелось рыдать и драться. Кричать: «Ты тигрица, королева, это он тебе все должен! Дай телефон, напишу ему! Пять, сука, евро! Сам-то посчитал, сколько потратил, пока год до этого сидел без работы на шее у тебя?»

Похвальная солидарность, да? Но мои отношения с женщинами не всегда были гладкими. Когда мне было восемнадцать, я читала Хокинга и всякое другое про Вселенную, да и вообще была незаурядного ума и искрометного жесткого чувства юмора человеком. А еще я была худой и сокрушающе красивой рок-звездой, вышагивающей во всем черном по летним загазованным московским улицам под Rage against the machine[8]. «Не то что эти унылые слабые коровы, дуры в розовом или просто стервы», – так думала я, прошу держать в уме, что мне было восемнадцать и понятие сестринства и поддержки женщин женщинами не так широко тиражировалось, как сейчас (тут стоит отметить, что я неиронично горжусь нашим ростом как человечества за последние несколько десятков лет).

Конечно, эта мысль выросла из опыта. Агрессивные одноклассницы, неадекватные руководительницы с проблемами в семье, которые вымещали их придирками к молодым рок-звездам. Жестокие подружки, которые высмеивали, конкурировали, советовали похудеть при росте 176 см и весе 55 кг – дело было в нулевые и тогда была своя мода на размер XS. К счастью, она прошла. Ну и собственные травмы, конечно.

Я принимала простоту за глупость, а доброту за слабость. В этом обвиним, пожалуй, патриархальное общество. Не помню, в какой момент все изменилось. Но знаю почему: на меня обрушилась та самая женская доброта, которая выше вообще всего. Которая заранее все прощает, берет на руки и прижимает к себе, даже если ты рычишь и сопротивляешься, как тот койот из новостей, которого чья-то мать приняла за собаку и везет в ветеринарную клинику, потому что он худой и хромой, жалко собачку.

С этой переменой я открыла новый огромный мир, полный поддержки на карьерном пути, вдохновения в творчестве, ну и, конечно, советов, в какой ресторан сходить и как правильно рисовать стрелки. Сейчас я уверена в том, что женщине нужна женщина. И никто не поймет ее так, как другая женщина.

Я восхищаюсь женщинами. Они путешествуют в одиночку на другой конец света, как моя подружка Женя, которая подходит к стене дома в Рио-де-Жанейро, чтобы посмотреть в телефон, потому что иначе его могут вырвать из рук. Они покупают квартиры и сами делают в них ремонт. Они руководят командами, переезжают в другие страны, обустраивают быт для семьи, волонтерят, спасают жизни собак в приютах и жизни людей у операционного стола. Спасают мою жизнь, в минуты уныния рассказывая веселые истории про соседа-эксгибициониста, который использовал общедомовой чат как базу телефонов для рассылки личных фотографий интимного характера.

В общем, женщины – это целая вселенная, пространство и время, как говаривал Хокинг. Молодые, взрослые, пятилетние, которые танцуют под «Манки дэнс» – и я хохочу. И добро, и зло, и безусловная любовь, и безусловная ненависть, и рождение, и смерть (смерть моих подружек для меня, когда они покупают такие же вещи, как у меня).

Сижу за этим деревянным столом, слушаю о том, где найти мануалы по перевозке котов, где купить постельное белье и каким йогуртом можно заменить сметану – эти мелочи здесь превращаются в крючки, которые не дают тебе окончательно развалиться.

Спустя два часа первые дамы начали вспоминать о запланированных визитах к стоматологу. Я тоже не люблю уходить последней.

Я шла обратно и думала о том, что прямо сейчас кто-то строит карьеру на том, что отрицает и порицает русского в несуществующих «нас», клепает статейки с заголовками: «Мы провалились как нация», именно «мы», хотя он один там, да и у всего остального мира дела не намного лучше.

Но много ли я знаю тех, кто любил этого русского в себе до того, как это стало неуместно? Не глупо и напоказ. А по-настоящему, как ребенка, например. Или родителя. Пусть будет слово «милосердно», хоть и не то.

В интернете учат принимать себя как профессионала или специалиста, бороться с синдромом самозванца. Принимать и не осуждать себя как родителя, принимать свою внешность, наконец. Но учат ли принимать русскую часть своей идентичности? Именно принимать, а не бесконечно лепить на нее странное новое, не перекраивать ее, не подгонять под стандарты.

Искать признание извне, искать любви у других – нормально. Но только если ты уже нашел ее в себе. К такому я пришла заключению, глядя на чешуйчатые оранжевые черепичные крыши на фоне непривычно голубого в этот сезон неба. Это касается всех частей тебя – и русской тоже.

Я шла домой с ощущением, будто мне пять и я возвращаюсь из кружка по рисованию (состояние максимально одухотворенное). Зашла в единственный открытый на своей улице маркет. Очередь скопилась приличная, но не потому, что это единственный работающий маркет в городе, а потому, что мужчине-покупателю не хватило денег на сок.

И он просто пошел их менять к окошку обменника в паре домов отсюда, а кассу оставил на паузе. Кассир безмолвствовал, очередь ждала. Мне пришлось вмешаться: оплатить сок, оплатить свои конфеты и вместе с этим соком настигнуть мужчину прямо у окошка обменника, чтобы сказать, что он поступает некрасиво, – это был мой гражданский долг.

И чтобы вы не укрепились в мысли, что я человек скандальный, расскажу про такие ситуации со своими подружками. Например, когда они не смотрят фильмы по моему совету. Уважительная причина? Уважительная.

Признаюсь, что несмотря на то, что мне давно не десять лет, я люблю фильмы про египетские пирамиды. Смотрю про тоннель двадцать на двадцать сантиметров в центре пирамиды Хеопса, глаза как чайные блюдца: «Как? Не может быть!» – восклицаю и по колену себя хлопаю.

А слышали, что в этот тоннель запускали робота, который проехал 60 метров и нашел там дверь с латунной ручкой? Просверлил в двери дырку, и знаете, что было за ней? Ничего. Пустая комната. А в конце этой комнаты – еще одна дверь. И никто до сих пор не знает, что за ней. Меня это все очень волнует, я начинаю размышлять про древние цивилизации и глобальные вымирания, чуть ли не мастерить шапочку из фольги. Более того, на прошлой неделе фильмы о пирамидах привнесли в мою жизнь новую идею. Я ни разу не была в Каире. Никогда не видела ни пирамид, ни сфинксов вживую. Решила: надо.

Представьте, вы в Шарм-эль-Шейхе, пьете коктейль в бассейне, а на следующий день встаете в пять утра и едете шесть часов автобусом по пыльной дороге в сорокаградусную жару… Звучит как мечта. Предложила эту идею подружкам. Но они побоялись стать счастливыми. В итоге вместо Шарм-эль-Шейха на мой день рождения мы поедем в Рим. Ничего не говорите. Лучше спросите, посмотрели ли они фильм «Откровения пирамид» по моему совету? Конечно, нет. Вы, разумеется, можете рассудить, что мои ожидания – моя ответственность. И будете правы. Так-то мне никто ничем не обязан (если не хочет быть удаленным из списка друзей навсегда).

Но почему, если мне что-то советуют, я всегда стараюсь посмотреть, прочитать хотя бы немного? Чтобы составить мнение и не пренебрегать советом. Почему? Потому что это и есть общение? Вы опять можете возразить, что это мое решение – смотреть фильмы по чужим советам. И другие не обязаны делать то же самое. Хорошо, будь по-вашему. Но можете ответить: это что, так сложно? Посмотреть фильм про пирамиды, который идет сорок минут? По мне, это гораздо проще и приятнее, чем быть жертвой скандала, затеянного мной.

Вы, конечно, можете сделать вывод, что я навязываю свое мнение. Но мне иногда непонятно, как существовать в этом мире, когда ты не просто окружен чужими границами – они буквально давят и сплющивают тебя, как стены египетских гробниц несчастного Индиану Джонса! Поэтому предлагаю прямо здесь и прямо сейчас меня за тот скандал оправдать.

* * *

Сегодня у меня было собеседование в зуме. Отдохнули, как говорится, и хватит, пора искать работу.

Саша меня поддержал: он уверен, что мои интеллектуальные способности не ограничиваются анализом конспирологических теорий про пирамиды, и считает, что грех их игнорировать (способности, не пирамиды). Просто хочет отбить хотя бы немного денег за мое содержание в последние месяцы, думаю.

Подключилась к зуму на интервью. Сидят, значит, две женщины и одна преисполненная собственной значимостью мышь, нервно одергивающая волосы.

«О нет, все пропало», – думаю, глядя на мышь. Так оно и вышло. Разговариваем, ход беседы такой, будто я пришла к старшей по подъезду в клининг устраиваться.

Старшая говорит, мол, ты раньше убирала общественные туалеты. Это, конечно, очень увлекательно. Но тут у нас подъезд! Уборка подъезда – это самое сложное, что может быть в принципе. Расскажи, как с этим справишься. Ага, ага. Ясно. В своем резюме ты указала вот это. Не ложь ли это часом, уважаемая соискательница? Ну и все в таком духе.

Я сижу и думаю: у меня точно интервью в IT-компании? Или я в школу пришла без сменки, а ты техничка? На секундочку, это вы меня пригласили.

На следующий день мне выслали тестовое задание, чтобы «познакомиться поближе». Знакомиться поближе мне, разумеется, не хотелось.

Особенно когда увидела в тестовом: «Сделай задание на максимум. Ведь уровень, который ты покажешь здесь, и будет твоим реальным уровнем». Что? Ничего в голову не приходит, кроме «вы кто вообще такие?!», это уже совсем психическое что-то.

После того как огонь возмущения стих и клубился лишь легкий дымок, я решила написать эйчару. Мол, получила предложения от других компаний, буду выбирать из них, до свидания. «А почему от нас не хотите предложения дождаться?» – спрашивает.

И тут момент такой – переломный. Когда очень хочется справедливости. А внутренний голос такой: ты что, будешь ныть и расписывать, как тебя обесценили? Это глупо и жалко. И слабо. Ты слабачка!

И тут я подумала: буду. Потому что я вообще делаю что хочу – это первое. Второе: мой долг как члена IT-сообщества – помогать ему стать лучше с помощью бережной обратной связи. Я и написала им. Что общение было хамское, обесценивающее и на такое я не подписывалась. Конечно, не так написала, в более мягкой форме… Для меня это уже большое достижение, потому что мне тяжело говорить людям, что они делают что-то не так. Я та, кто в ресторане говорит: «Спасибо, было очень вкусно», – когда было совсем не вкусно. И большое чувство удовлетворения я, конечно, испытала – как от покупки какой-то вещи, скажем, от покупки пальто.

Решила, что вообще на работу не пойду, наверное, раз такое дело. Это такой знак был, думаю. К тому же, в последнее время часто ловлю себя на мысли, как же здорово жить без денег. Это я не про бедность, а про управление личным капиталом/заработком. Когда тебе не нужно ничего подбивать, откладывать и высчитывать, ты просто ходишь весело напевая, а за тебя платит кто-то другой. Такое освобождение сразу.

Это знаете, как у наших бабушек было: муж всю получку отдает, а она распоряжается. Но посмотрите на это с точки зрения мужа: минус стресс от постоянного зуда «чего бы такого купить», минус стресс на кассе, когда каждое сообщение с балансом отзывается спазмом в животе – жизнь снова играет. Ощущение легкости и свободы прямо как в детстве. Еще и такое явление, как заначки! Рай.