Я вижу его с небес: огненные реки и озера, переплетающиеся между собой, он огромен, за все время путешествий я не видела такого количества огней, они сливаются в дорожки, которые в свою очередь образуют вены, артерии, ветви дерева. Где Ленинградка, где центр? Это пока, наверное, какая-то окраина.

Приземляемся, кто-то хлопает. Самолет покидаем последними и идем на паспортный контроль. Как много легенд о нем ходит в заграничных русских чатах – даже не легенд, а хорроров. На пути возникает «автоматизированная система паспортного контроля». «Айти-держава!» – привычно комментирую. Достаю паспорт, смотрю на ровный строй кириллицы: даже легкомысленная О не нарушает строгости этого ряда. Контроль проходим за пару минут.

Подруги не встречают ни с цветами, ни с плакатами, я отговорила: прилетаем ночью в будний день. Встречает младший брат Саши – без цветов, без плакатов, а главное, без претензий: все-таки не спал всю ночь (сейчас пять утра).

Мы пересекаем большой зал прилета с высоким потолком и подвешенным к нему гигантским золотым глобусом. Через пару минут лифт увозит нас вниз – и вот мы на открытой парковке. Холодно, воздух сухой и жесткий, садимся в машину. Выезжаем. «Шиномонтаж 24 часа», «Продукты», «Оборудование» – слова проникают прямо в мозг со скоростью света, будто бы минуя какой-то центр обработки. Эта молниеносная скорость, с которой они приобретают смысл, вводит меня в транс, как и капли, сползающие по боковому стеклу, и жидкая грязь, срывающаяся с грязных колес грузовика, который едет с нами вровень. Все несется, шумит, свет падает сверху, сбоку и даже снизу (отражается в блестящем от слякоти дорожном покрытии), а я лечу в этой мокрой серебряной капсуле на встречу с моим Виллино. Саша уже задал миллион вопросов о жизни в Москве, а теперь строит планы, как он пойдет в поход с палатками на берег Волги.

Поднимаюсь на этаж квартиры родителей Саши и тихо открываю дверь: все спят, и он тоже спал на своем клетчатом матрасике в коридоре. Открывает огромные карие нерпиные свои глаза на уже почти полностью поседевшей мордочке, пару секунд смотрит и пытается понять, что происходит. Я приседаю на корточки и ничего не говорю. Наверное, он еще не понимает – сон это или нет. «Привет, товарищ Вилли, давно не виделись!» – провозглашает Саша, разобравшись с чемоданами. Виллино с усилием встает, аккуратно наступает на лапы, потом переставляет их быстрее и быстрее – и вот уже вьется вокруг меня, пытается запрыгнуть на колени. Он, конечно, уже с утра знал, что мы приедем, чувствовал, как мне скажут завтра. Хватаю его на руки, пухлого, теплого, вертлявого, пушистого. «Фу, Вилли! Аккуратнее слюнями своими разбрасывайся…» – это, конечно, Саша.

* * *

В свое первое утро в Москве я узнала, что в мое отсутствие Вилли на прогулках всматривался в лица молодых стройных (важно) и красивых девушек, застывал, глядя на них, проседал всем тельцем, готовясь сорваться на бег. «Веру ищет!» – заключили родители Саши в разговоре с моей мамой. Как хорошо, что она рассказала это, когда я уже прилетела в Москву, и мы были уже вместе, иначе я пошла бы в Москву пешком.

Эта история так растрогала моих подружек, что они комментировали наши совместные с Вилли фото исключительно так:

– О, боже! Этот полный любви взгляд на тебя!

– Просто у меня в тарелке блины, он клянчит.

– Да, конечно! Их-то он на улице и искал!

Я тоже была тронута, думала что-то вроде: «Это маленькое существо с огромным любящим сердцем! Этот Хатико! Мы не заслуживаем собак!»

И вот пошли мы с этим Хатико на первую утреннюю прогулку. Выходим, значит, из квартиры, а там молодая и стройная девушка у лифта. Его как подменили: вместо утреннего спокойствия и даже меланхолии он демонстрировал смелость в борьбе с лифтом (лаял на него и рыл напольное покрытие) и интерес к девушке (подбежал и пытался проситься на руки), а на улице, когда она пошла в другую от нас сторону, он, очевидно, побежал за ней, чтобы найти в ней меня (учитывая, что я тащилась следом). Вот так Виллино оказался не Хатико, а просто сердцеедом – любителем женщин. Заключаю, что существам мужского пола, похоже, вообще доверять нельзя, даже если они коты или собаки.

Сегодня – обед в семейном кругу в честь нашего возвращения. Приехала моя мама, ее муж, тетя. Последняя рассказала новости о моем отце.

– У него вообще все плохо.

– Да?

– Его новая жена живет сейчас с детьми в его квартире, а он живет отдельно…

– Допрыгался!

– Детям он, конечно, уже не нужен, тем более мальчикам…

– Карма!

Я не скрывала злорадство, как уже было сказано, я не считаю себя хорошим человеком.

– Взяла бы и позвонила ему! Че ты? – внезапно переходит в атаку тетя.

– Ага, щас! Еще чего.

Мама никаких новостей не рассказывала, сказала только, что в 2024 году мне срочно нужно родить, чтобы по восточному гороскопу получился Дракон, а по знаку зодиака лучше Весы.

– Все мои дедушки были рождены в год Дракона! Самые великие люди – Драконы. Знаешь, кто Дракон и Весы?

– Нет, не знаю… В лучшем случае в 2024 году родится моя книга.

– Нет, это совсем не равноценно!

– Назови так книгу, кстати: «Дракон – Весы», прикольно, будет ребус! – Саша, как всегда, пытается меня спасти.

Вечером того же дня мне написала моя бывшая преподавательница по итальянскому (итальянским я заниматься перестала еще в прошлом году, не вытерпела предательства этой страны) – она увидела в соцсетях, что я в России, и рассказала новости о своей знакомой. Эта знакомая поступила в итальянский университет в городе Комо, в тот самый, ради которого я учила язык и куда успешно сдала экзамен. Она поступила на тот же факультет, что и я, но, в отличие от меня, ей дали визу.

В общем, приезжает она в Италию, подает в университет документы. А он вместо того, чтобы дать ей бумагу о зачислении, с которой она в полиции получит вид на жительство в Италии, ей и говорит: «А вашего факультета не существует уже три года».

То есть и моего факультета тоже, того, где на втором году обучения стоял предмет «Русский язык». Обучаться по той же программе, но без русского языка, невозможно. Можно перейти на другой факультет с дополнительным немецким языком. Но для этого нужно сдать международный экзамен по немецкому не менее чем на уровень B1 – это примерно год интенсивного обучения с нуля, ну, может, месяцев восемь. И никого не волнует, что на немецком ты знаешь только «ихвильнихт».

В итоге ни зачисления, ни вида на жительство знакомая не получила, сидит в Италии с визой, которую дало московское консульство, да и все. Та же участь ждала бы и меня.

– Серега Овсов тоже не уехал в Италию, кстати, – сказал Саша после того, как мои возмущения насчет университета стихли.

– Да ладно? А что произошло?

– У него офис должен был открыть филиал в Милане. Сейчас они оттуда ушли или как-то планы поменялись, и он в итоге не смог туда поехать.

– Расстроился?

– Он?

– Ну а кто…

– Не помню, мне это Стас рассказал, или у меня, что ли, была переписка…

– Да уже и неважно.

* * *

«Снег зимой – это привилегия, – думала я, передвигаясь по распаханной колесами машин колее и строя догадки, есть ли под ним лед. – Закаляет и без того всепревозмогающий русский характер».

Реагенты на тротуарах – это зло. Новые замшевые ботиночки на меху, прощайте, мы отлично провели эти несколько дней, но потеря ботинок – ничто по сравнению со страданиями собак, у которых этих ботинок нет.

Понимать, что каркает громкоговоритель, – минус тысяча к тревожности (но, может, и плюс тысяча, зависит от содержания). Если вы что-то спросите у прохожего, то отвечающий вложит в свой ответ максимум вовлеченности, остроумия и артистичности:

– А вы не подскажете…

– Конечно!

– …как пройти до станции такой-то?

– Это очень просто!

Далее следует подробный рассказ с активной жестикуляцией плюс цитаты из советского фильма, если человеку 50+.

Когда вы делаете комплимент собаке, хозяин благодарит, улыбается и не считает, что вы странный. Может, и считает, только никак это не показывает.

Когда кто-то выпимши исполняет популярный трек а капелла, ты точно знаешь, что это за трек, потому что чаще всего его исполняют по-русски. На прошлой неделе недалеко от Третьяковки мне посчастливилось услышать классику – «Владимирский централ».

Когда кто-то исполняет трек а капелла в час ночи в твоем дворе, то из окна высовывается мужик и с помощью не всегда понятных форм нецензурных русских слов этот концерт прекращает.

Все очень веселые и эмоциональные. Рассказы про полную безэмоциональность русских – это происки врагов. Или тех, кто не был в Швейцарии, Германии, Сербии и при этом родился в Италии, наверное, не знаю.

Что еще из наблюдений? У пирожков с луком и яйцом из моей любимой пекарни по-прежнему ровный загар по всему пухлому хлебобулочному телу, а медовички в форме шариков по-прежнему идут мягкими трещинами, когда легко сдавливаешь их пальцами.

Несколько дней назад мы втроем – Саша, Виллино и я – въехали в полупустую съемную квартиру, но любимые вещи сделали ее родной. Открытка от Саши на комоде «Любимой жене, с Новым Годом!!! 2021. Твой первый и единственный любящий муж». Говорил, что написал сначала «первый муж», но в конце концов пришел к финальной формулировке. Зеленый бархатный диван, на котором мы с Виллино посмотрели часы, дни и месяцы документалок, сериалов и фильмов. Картины, которые написала мама Саши.

У меня было несколько таких артефактов и в Сербии, я взяла их с собой: несколько книг на русском, наша свадебная фотография и плед с бахромой. Но в другой стране эти вещи будто бы теряли часть силы – как бутылочные осколки или камушки, которые блестят, сияют и искрятся на пляжном солнце и блекнут, стоит принести их домой. Каждый предмет хорош на своем месте, наверное, я тоже такой предмет.

Виллино пока не освоился в съемной квартире и ходил за мной абсолютно везде. По утрам аккуратно просовывал тюленью мордочку в комнату и принимался прыгать на месте, видя, что я там. Сегодня на прогулке мы с ним встретили соседку-архитектора – леди средних лет с модной прической пикси, всегда одетую стильно и минималистично, даже на прогулке со своей маленькой собачкой – черным брюссельским гриффоном. В нашу первую встречу несколько лет назад соседка сказала, что по утрам он пьет капучино (без кофе).

– Привет, когда приехала-то? – спросила она.

– Чуть больше недели назад.

– Как вы?

– Да хорошо, хорошо… Здесь все нравится! Больше, чем там.

– Так это же совершенно замечательно! Я сама, когда работала в Дании временно по проекту, еле протянула там три месяца. Они меня приглашали еще на год контракт продлить, но я отказалась…

– Ого! Даже так?

– Да, потом я приехала назад, в этот переулок – и такой он мне родной казался, я просто кайфовала здесь…

– Очень хорошо вас понимаю.

Весна, звучат соловьиные трели, они похожи на скрип несмазанной велосипедной цепи. Или не знаю, как точно это называется, в общем, когда кто-то едет на старом велосипеде, и ты это слышишь издалека. Вилли не бежит, а ковыляет по уже обозначившейся среди зачатков травы дорожке, блестящей самоцветами бутылочных осколков в свете фонаря, я направляю его шлейкой, чтобы он лавировал. Левая задняя лапка отстоит от мопсового тела сильнее, чем положено, – неврологический дефицит. Перед нами пятиэтажка рассыпается драгоценными камнями окон: белыми, желтыми, розовыми, голубыми. Жду, пока Вилли сделает дела, но пока никак.

– Ну скоро ты там?

– Не мешай, я занят!

– Ты у этого пучка травы уже пять минут крутишься!

– Хочу и буду! Отстань!

Подходим к мигающему фонарю как к старому знакомому, засекаю: 36 секунд гаснет, 36 секунд загорается, 36 секунд гаснет, 36 секунд загорается… Жду, что он примет единственно верное решение, глядя на меня. Чувствую ли я себя счастливой? Последние две недели в голове только глупая улыбка и тишина.

Надеюсь (знаю), скоро пройдет: почву для страданий нужно же брать откуда-то? А то сидишь на кухне: тарелочка, салфеточка, кружечка, новый холодильник. Знали, что человечество научилось делать абсолютно бесшумные холодильники? Вот. Сидишь, значит, в бесшумности внутри и снаружи, смотришь в высокое, утопленное в стене окно на красные балконы сталинки, на торчащий, расширяющийся кверху трубой бизнес-центр (Саша называет такую форму «ночной горшок»), на панельки, на старые деревья и их молодые салатовые шапочки – и что-то начинает потрескивать внутри, будто стоишь под проводами электропередач.

Заходит Виллино: цоп-цоп-цоп-цоп – и потрескивает сильнее, уже как счетчик Гейгера в высокоактивной зоне. С таким звуком по телу разносятся эндорфины, не спорьте. В общем, разносятся они, и есть ощущение какой-то неуместности этого. Кажется, что взрослому человеку вообще нельзя радоваться, он слишком много знает о том, что происходит в мире, слишком много думает о будущем.

Но мне теперь все равно, я пережила эмиграцию. Гуляю и считаю, сколько секунд светит фонарь, перед тем как погаснуть, и через сколько он включается обратно. Брызнул мелкий дождик.

Как сказала моя подружка Женя, которая позвонила, чтобы сообщить о новоселье в купленной недавно квартире, ей все это обошлось дешевле: за границу уезжать не пришлось, хватило нескольких месяцев в Красноярске (Красноярск, ничего личного, она была в своем Красноярске, не в вашем).

Что до моего писательства, несколько дней назад я отправила Саше первую главу моего полностью дописанного романа. Он ее читать сразу, конечно, не стал. А я и не настаивала: ее видели уже человек десять, поэтому не горело.

Вчера вечером смотрю – лежит в постели, говорю: «Почитай, все равно не спишь, а я пока в ванную». И пошла.

Чищу зубы. Волнительно. 100 % будет много критики, но для этого глава и дается мужскому полу: у многих из них зависть к чужому творческому гению выражена сильнее (в частности, к женщинам), уверенность в себе по всем вопросам выше, а контроль эмоций хуже, поэтому говорят как на духу.

Умываюсь и рассуждаю: получать такой (пусть даже непрофессиональный) критический фидбэк иногда даже полезно. Женщины меня жалеют обычно, про подружек и говорить нечего, а тут мнение на контрасте – в конце-то концов, потренируюсь выделять рациональное зерно.

Да и как говорил тип, написавший популярную в России книжку по сценарному мастерству: «Получайте мнение при любой возможности, говорите о своем сценарии всем, даже скептикам, особенно скептикам».

Кремом мажусь уже торопясь: дочитал или не дочитал – неважно, приду – скажу, чтобы закрывал. По тем нескольким страницам, что он увидел, вполне можно составить мнение. Даже по первой странице можно его составить, так обычно и происходит. Выхожу из ванной в волнующем предвкушении.

Захожу – спит.

Лежит спит, какова наглость!

Спрашиваю, прошу отметить – не кричу, не кидаюсь с кулаками, а спрашиваю сдержанно и интеллигентно: «В чем дело?»

Отвечает:

– Да у меня что-то глаза так слипаться начали… Я еще руки кремом намазал, телефон выскальзывал, а потом он вообще разрядился. Завтра прочитаю…

Что могу сказать… Если бы Софья Толстая так плевала на своего Льва, это сильно облегчило бы жизнь десятиклассников. Но я этого так не оставила. Когда нужно было убрать за собой фантики от конфет, у меня тоже глаза слипались. И когда нужно было составить тарелки в посудомойку, руки тоже были в креме.

Но Саша, по правде говоря, не единственный человек, который уклоняется от чтения моего текста. Есть еще мама. Ее понять можно: она читала первую редакцию моего фэнтези. Она подошла к вопросу изобретательно: говорит, мол, мне с телефона читать неудобно, а принтер на работе сломался, в общем, прочту, когда напечатают.

* * *

Я выхожу через задний вход панельного дома, она открывается и запирается на ключ. Здесь нужна особая сноровка: ключ нужно вставить рисками вниз и, чуть оттягивая вверх, крутить замок не по часовой стрелке, а против. Но главное тут – не показывать замку свой страх. Подойти и вставить ключ, будто между прочим и ни в коем случае не заглядывать в замочную скважину, не обнаруживать свою неуверенность – так ничего не получится. Справляюсь с первого раза. Спускаюсь по нескольким ступенькам – и там за шлагбаумом меня ждет машина. Перепроверяю номер в приложении, открываю дверь, сажусь. Еду в ресторан к Лике и Маше – теперь встречаемся в Москве.

Лика уже на месте и первым делом рассказывает о своих впечатлениях о городе, она не была здесь уже пять лет, а Маша, как всегда, опаздывала.

– Четырнадцать лет я иммигрант. Сначала я была иммигрантом в Чехии, потом я была иммигрантом в Америке. Пару дней назад я стояла во «ВкусВилле», мне надо было бутылку воды купить. Пошла на кассу, и на одной стояли какие-то пакеты, было непонятно, свободно там или нет. Я встала в очередь на другую кассу, и тут женщина подходит к той кассе с пакетами и спрашивает продавца, свободно ли там. Продавец отвечает, что свободно. Но она видела, что я стояла в очереди, подошла ко мне и сказала: «Проходите вперед».

– А ты что?

– Я говорю, мол, нет, вы первая увидели, вы и идите. И она мне улыбнулась, и я поняла, я не знаю, почему именно этот разговор меня навел на эту мысль… Но я поняла, что тут я не иммигрант. Это моя культура, я разговариваю на своем языке. И опять же, это не зависит от того, насколько хорошо я могу говорить на языке, это вопрос чувств! Совершенно другой уровень понимания, что ты не инородное тело в чужой культуре, не вторглась в нее, а ты сама эта культура, она состоит буквально из таких, как ты, ты – это строительная частица этой культуры.

– Ну да, просто у тебя культурный код тот же. Ты знаешь, что принято, что не принято. В Сербии, например, принято громко приветствовать друг друга издалека, как и в Италии. В Америке, например, положено всегда быть на позитиве и ныть только психотерапевтам, как говорят.

– Американцы абсолютно извратили коннотацию языка. Например, в Америке мне очень трудно понять обратную связь. Вот делаю я две работы, в одну погружаюсь, а на вторую реально нет времени: делаю, лишь бы закончить. И, когда отдаю их заказчику, получаю одинаковое количество восторгов и, разумеется, не верю ни одному, ни другому.

Вихрем ворвалась Маша. После продолжительных объятий Лика продолжила:

– Мне нравится, насколько быстро русские переходят от вот этой холодности первой, когда ты только начинаешь с ними разговаривать, к готовности помочь. То есть сначала они смотрят на тебя осторожно и очень отстраненно. Но как только ты начинаешь с ними разговаривать, они моментально превращаются в таких душек, которые тебе вдруг улыбаются и стараются помочь…

– Ага, мы тут недавно в парке были с Вилли… И рядом шла женщина с маленькой собачкой, а собачка без поводка. Подходят бабки, спрашивают, почему собачка без «подвязки»… Женщина отвечает, что собачка мухи не обидит, это крошечный брабансон. Они отвечают, мол, да вы что, было столько случаев, когда собака нападала на детей, на пожилых женщин. Короче, сначала они, значит, были доброжелательны, а потом так развизжались, что просто ужас.

– Слушай, ну это больше немецкая история. Могу тебе сказать, что вот так ведут себя немцы. Они сначала очень дружелюбные, но когда видят, что ты, блин, не по той дорожке идешь, это моментально…

– Да, Саша рассказывал, что ты можешь вежливо сказать, что сейчас уберешь машину от подъезда, и сосед тебе в ответ: «Ничего страшного». «Ничего страшного» – это значит, что он уже сделал фото твоей машины из-за куста для заявления в полицию и бежит домой, чтобы быстренько им набрать.

– Да-да… Поэтому, может быть, у той бабки был какой-то опыт проживания в Германии. Но о чем я хочу сказать: у нас в Истре большой дом, находится он в поселке…

– Папа твой не хочет нас пригласить, чтобы мы там намусорили?

– Нет, потому что там царствует тетя Оля, она суперверующая, и уже лет десять ожидает второго Пришествия, а не гостей…

– Понятно, татуировки Маши тут же загорятся, как только она зайдет.

Маша хмыкнула.

– Ну так вот, мы с мамой обе забыли у бабушки наши электрические щетки и пошли в магазин, который открыт 24 на 7 – это так удивительно! Мы просто пищали в восторге.

– Понимаю, я ненавидела вымершее европейское воскресенье…

– Да… И мы выходим, а там охранник уже закрыл ворота. Мы говорим ему, что пошли в магазин, скоро вернемся. И он отвечает: «Да-да, девчонки!» – и лезет в карман за деньгами: «Купите мне буханку хлеба, пожалуйста». И мы такие: «Да мы вам так купим, не надо ничего». Мы пришли в магазин, купили себе, что надо, и ему буханку и еще печенье к чаю. Продавщица спрашивает, нужен ли пакет, мы отвечаем, что нет. «Экономите, девчонки!» – говорит и подмигивает. Она начинает укладывать наши товары в полупрозрачные бесплатные пакеты с таким видом типа: «Ничего, я о вас позабочусь, девки».

– Это так мило… – комментирует Маша.

– Да! И мы пришли, отдали ему печенье и буханку, а он и говорит: «Девочки, ну дайте я вам заплачу хотя бы». Мы такие: «Да нет. Спасибо, что нас охраняете!» – и расстались довольные друг другом, как говорится. Но дистанция, девчонки… Говорила вам, что русские не могут держать дистанцию, они кучкуются, толкаются… Как азиаты!

– Похоже на то эссе Редьярда Киплинга: «Русский как азиат очарователен».

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы быть азиатом: у них духовности и внутренней гармонии куда больше.

– Ну мы находимся между Востоком и Западом, как-никак, и олицетворяем лучшее и от того, и от другого…

– Звучит как тост! – оживает Маша.

Мы стучим стенками фигурных бокалов на тонких стеклянных ножках.

– Ой… девчонки, я должна вам кое-что сказать… – торопливо говорит Лика, будто вспоминая о чем-то.

– Она что, беременна? – Маша смотрит на меня.

– Вряд ли… – отвечаю я. Потому что прогнозы Маши на чью-то беременность за время нашего общения ни разу не подтвердились, нет у нее этой чуйки.

– Я написала книгу… – говорит Лика и смотрит куда-то в сторону.

– Что-о-о???

– Про то, как ты переехала в Америку из Праги? – Маша сразу предположила худшее.

– Нет, это книга с переводами британских легенд и моими комментариями, в общем, выйдет в серии «Фольклористика»… Со мной связалось издательство, они нашли мои статьи и предложили написать книгу.

– Сколько ты ее писала? – спрашиваю я.

– Четыре месяца…

– Не то что я, уже за год перевалило…

– Но у тебя другая книга, у меня здесь ничего нет личного, мне не нужно делать перерывы от эмоций, я делаю ее почти как научную работу. Тем более у меня был дедлайн.

– Лик, мы с Машей поздравляем и очень за тебя рады, ты огромная молодец, – я чувствую, что Лика оправдывается за свой успех, это неправильно.

– Спасибо, девчонки, извините, что не сказала…

– А почему не говорила-то?

– Да я просто люблю говорить, когда дело уже сделано.

– Хорошее качество, мне его очень не хватает… – констатирую я.

– И еще я помнила, как ты сказала, что я украла у тебя то, что родилась в год Дракона, как ты хотела… – она посмотрела куда-то вниз.

– Лик, это все моя мама со своими Драконами породила во мне комплекс, я обещаю больше тебя не винить, тем более я собираюсь врать окружающим, что мне двадцать четыре! Хотя для них я и так дракон! И лев, – весело сказала я, но на самом деле меня обожгла небольшая волна стыда, скажем, три из десяти.

– Так, одна книга готова, ждем вторую! – с выражением посмотрела на меня Маша.

– Да, да… – отвечаю я.

– Кстати, когда?

– Осталась последняя глава. Давай, Маш, поднимем за Лику бокалы, она вообще… Такая молодец. Еще и работала параллельно!

Я прислушиваюсь к своим эмоциям: есть ли рези зависти или ее подступы? Может, горечь или тяжесть внутренней пустоты? И выдыхаю оттого, что не чувствую ничего такого, а это значит, что я снова тот человек, который не завидует.

– Я, кстати, все это время писала по выходным, у меня была всего лишь пара выходных полных.

– Давай, за тебя!

Вечер заканчивается, как и начался, – объятиями. Я сажусь в такси и еду, отражая глазами огни лучшего города планеты. Мы мчим по Тверской улице, здесь восемнадцатилетняя я покупала в «Шоколаднице» ягодный коктейль с ледяной крошкой, кажется, он назывался «Витаминный заряд», и шла вверх до «Маяковской» – это было у меня такое спортивное кардио, те самые десять тысяч шагов. Я доходила до Патриарших прудов, тихих, еще не монополизированных модниками, до любимой станции метро «Площадь Революции» – и через двадцать минут была уже в нашей с мамой однокомнатной квартире в панельке. А вот район Маши. Помню, как лет десять назад зимой мы куда-то шли по тропинке через двор ее дома в дешевой обуви со скользкими подошвами, синхронно шлепнулись, спускаясь с бордюра, и долго смеялись, лежа на дороге.

Десять минут – и вот мы уже едем по улице Госпитальный Вал. Здесь мой дед провел детство, а его отец (мой прадед) писал ему и его сестре письма, он был военным. «Здравствуйте, мои дорогие, вчера ночью приехали во Львов. Сейчас жду другого поезда, чтобы ехать дальше. Досюда доехали замечательно, как будет дальше – не знаю, но думаю, что тоже удачно. Пока, до свидания, крепко всех целую. 13 февраля 1945 года». Здесь же находится кладбище, где похоронен он, а еще раньше – его родители. Мой дом в семи минутах езды от семейного захоронения.

Мы останавливаемся у шлагбаума, напротив двора, где все еще живет тот самый кот из фантастического рассказа про кота, который, кстати, так и не опубликовал ни один журнал. Я выхожу из такси и иду мимо мусорных баков к своему подъезду. Здесь во дворе на лавочке летними вечерами 2021 года я перечитывала «Иностранку» Довлатова под капанье кондиционеров, стрекотание сверчков и мечтала, что уеду – туда, где Альпы, вычурная архитектура, яркая и громкая природа, но получилось уехать только как Веничке Ерофееву.

«А что мы будем делать, если не получится? – спрашивал меня до отъезда Саша. – Если придется вернуться?»

«Тогда будем жить здесь, только на этот раз счастливо», – отвечала я полушутя.

– Мадемуазель, пардон муа… – донеслось вдруг со стороны мусорных баков. – Прошу вас, добавьте на пропитание… Буквально рублей пять – десять не хватает…

Повезло, что у меня в кармане на такой случай лежали две бумажки по сто рублей, каждая из которых была сложена вчетверо. Я протянула их человеку с загорелым лицом, держа за краешек, и сказала:

– Вот, пожалуйста.

– Дай вам бог счастья, здоровья…

Я шла, рассматривая полную луну с серыми пигментными пятнами, и думала, что всегда любила Москву, ее запах пыли и шлейфов тысяч духов, эти желтые пятиэтажки, из окон которых тянется аромат жареной картошки, эти панельки и старинные особняки со слезающей кожей штукатурки, выход из метро Площадь Революции в сторону Большого театра, крошку – сталинскую высотку из окон моей квартиры (крошку, потому что я довольно далеко от нее), импульс, который дает город, когда идешь по асфальту, многословных его жителей, особый теплый и яркий свет высоких фонарей, под которым зимой кружатся мотыльки-снежинки. Иду и пинаю кусок щебня. Май, начинается лето.

А тот самый фонарь больше не мигает, его починили.