День-молоко.

Батонюсь на парапете. Тепло. Ветер лохматит деревья, вернее, трогает листья на деревьях. Это называется, кажется, гладит. Ветер гладит деревья. Слышу: «Прощай, цыганка Сэра». Чую запах жареного мяса из форточки, слышу щебет сырого мяса над головой, но ничего из этого мне не нужно. Я не ем как мои предки.

Встала какая-то мямля, лыбится, эй, ты! Знала бы ты, что я за хищник, умотала бы с подскоком!

Отворачиваюсь к окну, смотрю сквозь стекло на очертания старого холодильника и ковра на стене, смотрю в окно камеры, в которой удерживали моих предков. Изменились мы после той до-о-олгой зимы с серым снегом, и теперь, чтобы выжить, не нужны нам ни камеры, ни мямли, ни мясо, ни мята, ни мячик.

Проходит час, мои антенны жужжат жуками: энергии для следующего дня достаточно.

Вдруг вижу: идут. Слышу писк: «Ой! Какие… какие у него ножки! Мама, посмотри!»

Пискля садится на корточки и зовет меня:

– Кс-кс-кс! Бочонок! Ну же, котик, подойди!

Вот он, шанс получить энергии на дни или даже на недели! Я легко спрыгиваю с парапета, мягко приземляюсь и бегу к протянутой руке: редкая удача цапнуть мямлю за мякоть.

Вдруг звук.

Смотрю: летит. Тыща ног, четыре тыщи зубов. Парапет – поздно. Облака смешались с землей и зеленью.

– Да не бойтесь, он не тронет, просто хочет поиграть!

Стемнело.

День – я живой.

Чихаю, разлепляю глаза, боль.

– Котик! Проснулся! – писк пискли, из-за которой я попал в беду. Подпрыгиваю, но бежать некуда – клетка. Выглядываю из-за воротника на шее, рычу хищно: подойди – и лишишься мякоти!

– Ой, а почему он булькает? Котику плохо?

– Не переживай, доктор сказал, что он скоро поправится. Пойдем, пусть отдохнет.

Уходят. Бок тянет и саднит, я устал, засыпаю.

День-поражение.

Утреет. Удивляюсь, что жив: энергию-то не собирал, пока был в отключке.

«Ну что, анализы хорошие, сегодня тебя выпишем! Вы, коты, стали гораздо крепче, как эволюционировали», – в комнату вошло двуногое – так иногда мы называем мямлей.

Это самое опасное двуногое – двуногое-хищник, двуногое-маньяк, двуногое в белом халате. Сижу тихо. «Тебе повезло, у тебя будет замечательная хозяйка. Приходила каждый день», – говорит маньяк, берет шуршащее и уходит.

Так вот почему…

Неважно. Нужно открыть замок. Направляю на него маленький энергетический импульс, замок дрожит. Ха-ха! Правильно, бойся. Еще раз. И еще раз! Все еще закрыто. Устал.

– Котик! – писк разрезал комнату и заодно мои уши. – Собирайся! Мы едем домой!

В еще одну камеру? Не в этой жизни, пискля!

Час шума и ярости – и я в камере. Чувствую себя жалко. Как пес.

Дни в клетке.

Пискля приносит еду: я слаб и ем древним способом, ртом и с тарелок. Витамин был не прав: еда мямлей вкуснее апельсиновой корки.

Пискля размахивает прутиком с перьями прямо у моего носа. Игнорировать его все сложнее.

День-освобождение.

Сегодня мямли не закрыли клетку! Крадусь по длинному коридору, ищу форточку.

В конце коридора блестит зеркало, подхожу ближе. В зеркале есть я, но нет антенн. Лапы подломились.

– Персик, твои усики отрастут, не плачь! Это все из-за драки… – пискля воспользовалась моим отчаянием и стала трогать меня и лохматить, получается, гладить, а я был слишком слаб, чтобы ее убить. Но тут я почувствовал это. Где-то в моем горле заработал генератор.

– Мама, он мурчит!

– Ну конечно! Персик любит тебя.

– И я его тоже!

Я лежал пораженный. Я думал, что генератор в наших горлах замолчал навсегда: Витамин говорил, что это плата за новый способ получения энергии с помощью антенн. Но вот генератор здесь, он гремит как мотор и как мотор наполняет меня энергией.

День-правда.

Я освоился в камере мямлей и, кажется, понимаю, почему предки жили с ними. Не скажу понятно. Но, думаю, их не держали силой.

Ну и денек.

Мы были дома вдвоем, когда я услышал скрип форточки. Я спрыгнул с ее коленей и побежал на звук. Витамин и двое хищников из моей бывшей стаи скользнули с форточки на подоконник, уронили маленькие деревья в горшках, по полу разлетелась земля.

– Воин… Так ты?.. Быть не может! Мы пришли спасти тебя, но какое разочарование… – Витамин зашипел. – Как хищник мог променять свободу на мясо и мяч? Ты теперь ешь, как наши жалкие предки, древние рабы? Играешь в мяч, как древние рабы? Может, ты позволяешь мямлям убирать за тобой, как древние рабы? Ты просто пес, шавка! За мятеж у нас одна награда… Мясорубка!

– Ш-ш-шавка! Мясорубка! – согласились остальные.

– Проваливайте, – сказал я. – Вам тут делать нечего!

Слышу, она вышла на шум.

– Что «ш»? Мы все равно освободим тебя, только иначе!

Я знал, что не шутят, убьют ее. Поднял вой, кинулся в бой: крик, грохот, боль. Задержать, чтобы ей убежать! Вдруг дождь, почему дождь? Слышу: «пшик-пшик». Она взяла оружие. Лежу на полу и вижу, как хищники, толкая друг друга, утекли обратно в форточку. Улыбаюсь, а глаза закрываются.

День мяты.

Сад у дома жужжит, благоухает и грохочет июлем. Девочка копает небольшую ямку в саду у дома. Прямо под яблоней. Длина – четыре ладошки. Ширина – две. Как раз для четырех кустиков мяты. Люблю мяту. И мясо. И мячик. И девочку. Смотрю на нее. Огрызаюсь на травинку.

Мои антенны отросли, но я ими не пользуюсь. Иногда я ухожу через сад: ищу одиночек и рассказываю им про генератор, чтобы каждый мог запустить его, как запустил я. Чтобы каждый не кусал мямлей.

По возвращении вижу двуногих на крыльце: «Персик, опять на свидание бегал? Ах ты, Казанова! Ну, иди скорее домой, нагулялся уже. Хозяйка тебя заждалась!»

Да уж… Я же не спрашиваю, куда они утром ходят. И так знаю: весь день стоят за дверью.

Разумеется, я и взглядом их не удостоил. Как говорится, что-то меняется, а что-то остается неизменным.