Через несколько недель после моего возвращения из Праги я, как всегда, умостилась на сербском диване и листала видео в соцсетях. Сидеть было неудобно, потому что диван заканчивался раньше, чем мои лопатки. Вся воротниковая зона из-за этого находилась в напряжении, казалась онемевшей и горела, плюс немного покалывало мышцы спины. Темное окно слепило отражением холодного света настольной лампы.

Я смотрела на рождественские ярмарки на экране смартфона и прикидывала, куда бы я хотела поехать в очередной мини-отпуск. Играла стандартная для этого события бубенцовая музыка типа Holy Jolly Christmas или It’s the Most Wonderful Time of the Year, видеоряд тоже был идентичен, вне зависимости от того, где происходило действие – в Лондоне, Вене, Будапеште:

а) огни, много огней – горят;

б) рождественская ярмарка: тонкие, как из картона, избенки, в которых румяные от холода продавцы стараются отбить аренду, в лучшем случае при помощи гуляша, в худшем – при помощи пластиковых китайских игрушек;

в) гуляш бурлит, каштаны подгорают, cinnamon roll в Вене, он же трдельник в Праге, крутится на вертеле;

г) толпы в темной одежде праздно шатаются.

Недавно в соцсетях мне попалось откровение моей знакомой, которая примерно год назад уехала в Южную Америку. «Самое лучшее в эмиграции – это когда ты возвращаешь себе привычную жизнь, только на другом континенте». Я с этим согласна. Я хоть и не на другом континенте, но тоже вполне ощущаю необходимость возвращения себе контроля над жизнью. Хотя не так давно я встретила и противоположный пример: моя бывшая однокурсница возвратила себе контроль над жизнью путем возвращения в Москву из Европы.

Собственно, я решила ехать в Вену. Почему в Вену? На одном из видео в ярмарочной палатке люди в теплой темной одежде жарили рваные австрийские блинчики (это мое собственное название для национального блюда, которое действительно представляет собой рваные или рубленые блинчики, называются они «кайзершмаррн»), продавали традиционные сувениры, сделанные в Китае, между палатками чернел асфальт, снега не было.

Я крутила бесконечную ленту и размышляла: в Вену или в Будапешт на зимние каникулы? Будапешт я люблю, но рваные блинчики… И тут – она. Как гром среди ясного неба. В первый миг я даже не поняла, что это за город. Вернее, не так. Я поняла, что за город, но не поняла, с какого ракурса снято видео: вечер, огни, огромная горка, по которой скатываются пухлые тюбинги, увенчанные детьми в смешных шапках, над горкой – праздничные флажки. Камера поворачивается направо – и вот я уже вижу здание Исторического музея из каменных красных кружев, падает снег. И где-то внизу такие крошечные и незначительные деревянные ярмарочные домики, кажется, украшенные еловыми ветками, – приятная безделица. Не основная причина ехать в этот город, великий и монументальный, а так – игрушка для тех, кто соскучился по европейскому уюту. Меня же от европейского уюта уже мутило, он стал для меня антагонистом технологического прогресса, кипучей бурной деятельности, работы на износ. Да, я из мира работы на износ, не из мира дольче виты. Я смотрела видео снова и снова, как вдруг на секунду оно замерло и на экране отобразилось: «Елена Рим». Та самая мамина приятельница, с которой мы встречались летом в Анцио.

– Верочка, здравствуй!

– Здравствуйте, Елена… Рада слышать!

– Звоню тебе по весьма неожиданному поводу. Уж извини, что сразу к делу…

– Ничего страшного, слушаю!

– Брат моего мужа, Джанлука, работает в бутик-отеле на озере Комо, я тебе рассказывала.

– Да, что-то такое припоминаю.

– У них в отеле ушла в декрет единственная сотрудница, которая говорит по-русски. А поток русских туристов там хоть и стал меньше, но все еще приличный. Сотрудница работала на полную ставку, а какая там у них полная ставка, ты сама знаешь… тридцать часов в неделю.

– Ага!

– Так вот, она уйдет в отпуск по уходу за ребенком, он у них тут пять месяцев, потом вернется, но уже на полставки.

– Ага…

– И теперь им нужен человек со знанием русского и английского – и итальянского, конечно. Работа ненапряжная даже для полной ставки, а уж для половины и того легче: говоришь по-русски с русскими гостями, забиваешь в программу данные… Ничего сложного, не переживай. Тебе как, вообще, интересно?

– Сразу подумала, что у меня нет ни одного языкового сертификата…

– Это мы уладим, не переживай, к собеседованию тебя подготовим, документы они сделают. С консульством все нормально должно пройти в этот раз, потому что тебя нанимают как сотрудника именно по причине знания русского языка.

– Спасибо за предложение, Елена, так неожиданно и правда…

– Ты пока не говори ничего, подумай! С Сашей обсудите… И позвони мне, как решите, подробности по функционалу я тебе пришлю на днях. Время до конца месяца у тебя точно есть, они ребята не быстрые.

– Это я знаю…

– Вот… Я побежала, на связи тогда. Саше привет. Целую-обнимаю!

– Обязательно передам, спасибо большое, что позвонили… Счастливо!

Я закончила звонок. В голове пульсировала пошлейшая фраза: «Некоторые мечты сбываются, когда это уже совсем не нужно».

Все время после возвращения из Праги я только и думала о том, как сказать Саше, что в своих мыслях я переместилась из точки «хочется домой» к точке «нужно срочно собираться в Москву прямо сейчас». У меня не было морального права заводить этот разговор. Мы поехали сюда ради моей мечты, мы продали квартиру и потеряли бо́льшую часть денег ради моей мечты, мы потопили машину ради моей мечты – и что теперь?

– Кто звонил? – спрашивает Саша, заходя в комнату.

– Елена, с которой мы в Риме встречались.

– Что хотела?

– Да вот предложила мне работу в Италии.

– Да ладно… Серьезно?

– Серьезно…

– Вот это да! А что за работа?

– В отеле, где работает брат ее мужа, нужно будет с русскоязычными клиентами разговаривать.

– Ничего себе! Ну, это успех!

– Думаешь?

– Конечно! А ты – нет?

– Уже не знаю.

– Шутишь?

– Нет…

– Во дела. Это же мечта твоя была? И что теперь делать?

– Долго и мучительно размышлять, конечно, что же еще.

– А подробности есть какие-то?

– Пока нет, сказала, пришлет позже…

Я ушла в комнату и села на кровать. Заплетаю косички из бахромы пледа. Я думала, что гедонистка, мне нравилась эта мысль о себе, я хотела жить без спешки и без нервов, но теперь знаю, что так не умею. А от безответственности и медлительности, которая идет рука об руку с неторопливой жизнью меня и вовсе таращит, я не могу романтизировать расхлябанность, я ее ненавижу. Да и как жить без нервов, если 90 % времени я и есть тот самый нерв, оголенный?

А как же Саша? Это я его сюда притащила. Я виновата в том, что мы продали квартиру, я виновата в том, что утонула машина, я виновата в том, что теперь не хочу в Италию, моя мечта отцвела. Как я объясню это? Что я скажу? Он потратил столько времени и сил на документы, на обустройство, на быт, пока я сидела и жевала сопли. Я худший человек на свете.

В следующие дни я пыталась сказать Саше обо всем, когда мы останавливались на сербской улице (шли, наверное, из бара) и у меня развязался шнурок, а он наклонился завязать; когда мы поймали одну волну, смеясь над какой-то шуткой; и наконец сказала его спине, когда он сидел за монитором и работал, что пора возвращаться домой.

– То есть я зря бегал тут с документами, – только и ответил он, оборачиваясь.

* * *

По-сербски смерть будет СМРТ. Без гласных. Это как короткий удар сабли: СМРТ. Я хотел бы умереть сербской короткой, без гласных, гибелью, а не размазнистой, с гласными, русской смертью.

Ноябрьское солнце освежает бледно-серый цвет улиц города N, сглаживает трещины на шелушащихся боках зданий и шлифует поры в бетонных заборах.

Сегодня – день отъезда в Москву, сейчас – тягучие минуты ожидания, меряю шагами привокзальную площадь, будто хожу по липкой жирной грязи в резиновых сапогах на три размера больше, до поезда в аэропорт еще минут пятьдесят.

Съехали из дома часов за шесть до самолета – невозможно было ждать больше. Драгон провожал нас у подъезда квартиры, где мы прожили немногим больше года, но мне кажется, что прошли десятилетия. Мы сказали друг другу стандартные пожелания, понадеялись увидеться и неловко обнялись, решившись быть душевной версией себя.

Погружаемся в такси, до вокзала добираемся быстро. Я скольжу взглядом по разношерстному контингенту на улицах: кто-то семенил в куртке и капюшоне, кто-то вышагивал в футболке и шортах – стандартный сербский ноябрь.

– Здесь как раз то кафе, которое советовал Драгон, где продают пироги, помнишь? – говорю Саше после того, как куча чемоданов была вызволена из багажника такси и мы оказались на привокзальной площади.

– Да, зайдем, если хочешь… Пойдем только в ларек сначала.

– А что там?

– Надо. – понятно, опять сигареты.

– Скорее бы это все закончилось…

– Что «это»?

– Сборы, поезд, аэропорт… Все это жутко утомляет! Вот бы просто телепортироваться в Москву.

– Ну, сейчас уже сядем в поезд и все. Время быстро проходит.

– Так и вся жизнь пройдет, как сказала бы твоя теща.

На площади люди загорают в футболках, кто-то курит, как и Саша, который зашел в ларек за сигаретами. Минуту спустя к нам подошла девочка и попросила денег, и он отдал ей остатки наличности.

– Ну что, пошли за пирогами?

– Подожди, я пойду возьму билеты на поезд в кассе, а то получится, как в прошлый раз, когда их не осталось… Ты постой тут с чемоданами, ок?

– Хорошо.

Я внезапно вспомнила о технике дыхания «по квадрату», которая помогает овладеть собой в стрессовых ситуациях. Как там? Вдох, задержка дыхания, выдох, задержка дыхания. На этом упражнении меня и поймал наш сосед Аврамович, который не спеша брел по площади, ведя за руку своего пятилетку-внука.

– О! – замечают меня.

Я здороваюсь и говорю на ломаном сербском, но этих попыток приводить здесь не буду, напишу на русском.

– Из Белграда приехали? – интересуюсь я.

– Не! Смотрели поезда… – кивнул он на внука, который освободил обе руки и теперь сосредоточился на разворачивании конфеты.

– А ты в Белград?

– В Москву…

– О! Москву! В гости?

– Не совсем… Возвращаемся.

– Что же… Дом есть дом!

– Полностью согласна.

– А муж твой где же?

– Сейчас придет, пошел за билетами, – киваю я в сторону стеклянных дверей и пытаюсь рассмотреть, не подходит ли к ним Саша, но ничего не было видно – слишком далеко.

Я снова смотрю на соседа, но боковым зрением улавливаю тень, будто что-то попало в глаз, моргаю, и время словно замедляется – бетонный козырек здания падает вслед за верхним веком. Я раскрываю глаза как можно шире, мне кажется, что если я сделаю это, то козырек встанет на место, но он продолжает падать. И вот огромные куски бетона встречаются с асфальтом и раскалываются на несколько частей, как чайное блюдце на кухонном кафеле. Я внутренне сжимаюсь, ожидая грохота, и он последовал. Я инстинктивно отступаю на несколько шагов назад, Аврамович уже подхватил внука и, оборачиваясь в порыве внезапной общности, хватает меня за рукав, что-то крича. Поднимается пыль, в ушах звенит, где-то далеко слышатся сирены, или мне кажется?

«Сейчас важно сохранять спокойствие, я не знаю, как далеко он был от выхода. Все будет хорошо. Все будет хорошо…» – я вглядываюсь в очертания груды ломаного бетона сквозь пыльный туман и чувствую вкус крови (прокусила губу), лицо горит, губа дрожит, глаза застилают слезы, горечь сдаливает горло. Спотыкаясь о собственные ноги, бегу к завалам: «Господи, хоть бы он успел, прошу, хоть бы он успел…»