Внутренний дворик приземистого каменного дома объят тишиной – лишь журчит сладкоголосой трелью мраморный фонтанчик, убаюкивая бархатистым перезвоном старое гранатовое дерево, прикорнувшее напротив распахнутого окна и сгорбившееся в кресле-качалке, точно пожилой землепашец с пигментными пятнами на теле. Тонкие шершавые ветви разомлели от беспощадного зноя, согнулись в полупоклоне под тяжестью спелых плодов: тронь ненароком красный мячик кончиком ноготка – и он тут же треснет, рассыпаясь на триллион алых зерен и разбрызгивая терпкий сок.

В такт чарующей мелодии колышутся, пританцовывая, махровые банные полотенца, накрахмаленные простыни и наволочки с искусной вышивкой, совершают незамысловатые махи острыми углами, надуваются викторианскими дирижаблями. Натянутая между абрикосовыми деревьями веревка чуть покачивается от их асинхронных движений: вверх и вниз, плавно и плавно, вверх и вниз, плавно и плавно, вверх и вверх, вниз и вниз, плавно и плавно… Плененная дыханием укромного крова, я благоговейно замираю у края газона, не решаясь пройти дальше – а ну как поломаю атмосферу суетой и топотом, остановлю ленивый августовский бал, разрушу белые чары?

– В такую жару единственное спасение – всемилостивый и освежающий Вардавар! [6] – улыбается Бог, затворяя ворота. – Знаешь, кто придумал этот эффектный и озорной праздник?

– Армяне?

– Ну а кто же еще?! – закатывается добрым смехом Бог. – Идешь по Еревану с компуктером под мышкой, намереваясь слиться с толпой переехавших айтишников, – и кааа-ааа-аак получаешь на голову полное ведро проточной воды от какой-нибудь тихой бабулечки, атакующей с балкона и хихикающей, точно десятилетний юнец: сколько прохожих увернется от живительных брызг, а сколько – встанет столбом и взвизгнет на всю мокрую улицу?

Я представляю холодные капли, их шипение от соприкосновения с разогретой, как блинная сковорода, кожей, стремительное испарение жидкости над светлыми волосками – и думаю: вот бы хоть раз в жизни отпраздновать Вардавар! Да, решаю я, в следующем году обязательно возьму билеты на самолет (месяца за четыре, чтобы подешевле), забронирую комнату в гостинице с царскими вензелями под шикарными статуями-львами (иными словами – дорого-богато и чин по чину) и куплю водяной (с космическим резервуаром) пистолет. Едва уловимое дуновение теплого ветра (никакого намека на влагу, но стопроцентная симпатия к принятому решению) подталкивает меня, направляет, приводит к тесной веранде, притаившейся в объятиях виноградных зарослей: входи, гость, но будь вежлив и миролюбив, соблюдай правила хорошего тона, не сквернословь по мере возможности, а еще, конечно, разуйся, потому что по плетеному паласу так приятно шлепать босиком!

– А куда ушел хозяин? – шепотом интересуюсь я. – Он присоединится к нашему обеду?

– У него свои заботы.

– Какие?

– Он пасет в полосатом худи полосатых пчел на пасеке, нюхает дикие цветы у лесных опушек и одним глазом наблюдает за досугом воспитанников.

– Нешуточные занятия!

– Как раз подходят для того, чтобы не сойти с ума от фундаментальной работы.

Глубокая убежденность, что здесь меня взаправду ждали (иначе зачем организовали пиршество?), переполняет душу признательностью и сентиментальностью. Лиричность семейно-дачных выходных напоминает керамическую вазу с амарантовыми георгинами и старую мебель, занявшую пространство маленькой придомовой комнатки от перил и до перил: круглый и уже сервированный стол на резной ножке, два деревянных стула, торшер с шелковым абажуром, громоздкий комод под горой исторических романов, навесная полка со стеклянными мисками и глиняными горшочками, пожилая пара бурых кресел, протертых и продавленных многочисленными визитерами.

– Уютно, – говорю я. – Как на фото в ламповом паблике.

– И вкусно, – кивает в сторону угощений Бог. – Продегустируешь?

– По всей строгости!

Я ополаскиваю разгоряченные ладони под маленьким уличным рукомойником у крыльца, вызволяю ноги из рабства сандалий, босиком иду по паласу веранды (как мне было велено ранее!) – и сажусь за ломящийся от снеди стол.

Сглатываю слюну.

Графин охлажденного вишневого компота (настоящий рубин без огранки) переливается и искрится на свету. Бордовые линии струятся по глади белой скатерти к рифам столовых приборов, арбузным островам, дынным утесам и сливовым дюнам, дразнят оголодавшие рты. Сугробы домашнего сыра на перине из огородной зелени так и манят, так и призывают взять пальцами аккуратные кусочки молочного лакомства, завернуть в ажурный лаваш и, не мучаясь размышлениями о жирности и калорийности яства, отведать с нескрываемым наслаждением. Соблазняют и обольщают выложенные в хрустальной менажнице финики, урюк, кумкват, сушеная хурма, миндаль в черешне. Пообещав себе попробовать все-все-все, я заблаговременно расстегиваю молнию на штанах, надкусываю драгоценный, долгожданный, восхитительный эчпочмак, сохранивший идеальную температуру под выглаженной салфеткой, и неторопливо смакую расхваленное блюдо:

– Вкууусно.

– Конееечно, – мычит уплетающий за обе щеки Бог. – Это же не фастфуд на прогорклом масле, который запихиваешь в себя на бегу, а потом весь день маешься запором, изжогой и коликами.

– Не ругайся на картошечку фри! – угрожаю я кубиком брынзы, нанизанным на шпажку. – Она – сущая подмога и манна небесная между вечными дедлайнами!

– Ты ж моя пылкая поклонница жареного, острого и панированного! Тогда не ругайся на сложную систему пищеварения, способную заверещать на весь кишечник: «Пощадиии!», «Остановииись!», «Буууэээ!» – придуманную с таким расчетом, чтобы твои любимые картошечка фри и пикантные крылышки с соусом барбекю тебя же и не погубили!

– Один раз в тысячу лет не…

– Ты, наверное, хотела сказать: «Пару-тройку раз в месяц?» – многозначительно щурится Бог. – Или: «Бесконтрольно и исступленно в обеденные перерывы нескончаемых стрессовых недель?»

– Ах, так?! – рычу я утробно. – С каких пор подглядывать исподтишка – это норм и окей?

– Я не подглядываю, а приглядываю, – словно пойманный за постыдным деянием, Бог опускает глаза и манерно расправляется с бараньим кебабом, обильно посыпанным колечками белого лука, петрушкой и сушеными ягодами барбариса.

Скррип-вжжик-вжжик, лязгает зубчатый ножик. Тыцц-тыцц-тацц, цокает вилка. Умиленная нечаянным смятением Бога, я лукаво-лукаво улыбаюсь:

– Ну и как мне отныне, под неусыпным надзором, делать дела грешные?

– Ежели без делания грешного дела никак не обойтись, – примеряя на себя театральную чопорность, бурчит Бог, – то следуй примитивному правилу: да не причини вреда ближнему и не очень ближнему своему. Короче говоря: будь хорошей, а плохой – не будь.

– Вот так просто?

– Не очень-то это просто…

– Смеешься надо мной?

– Нет, – продолжает бурчать Бог. – А что ты ожидала? Получасовую лекцию на тему «Не согреши»? Или тренинг по духовно-нравственному росту и достижению осознанной осознанности? Полная безгрешность – если допустить саму мысль о ее наличии во вселенной – даже меня способна порядком напугать! Очевидно же, что всякая радикальность, в благих или не благих целях, – это истинный мрак и ужас! Представляешь, в какое тусклое и жесткое место превратился бы мир?

– Наверняка музыкальные фестивали выкорчевали бы за ненадобностью, – разжевывая веточку тархуна, поддакиваю я. – И шатры шаткие, и слова нецензурные, и колу с коньячком под неохватными толстовками, и прочее сопутствующее и неотъемлемое…

– Что за страшные вещи ты произносишь всуе?! Что за упаднические этюды?! От таких рассуждений только в петлю лезть!

– Прости.

– Прощаю, – отмахивается Бог. – Попутно замечу, что музыкальные фестивали – это что-то с чем-то! Согласна? Ну конечно, согласна! Фестивали музыкальные – это любовь моя и боль моя в буквальном смысле этих противоречивых слов! Слушай, пока настроение подходя…

– Не могу поверить, что ты куролесишь на фестивалях, а не запираешься отшельником в сырых пещерах, чтобы там хрустеть сухарями и пить родниковую жидкость… – бесцеремонно втискиваюсь я в зарождающуюся посреди застолья повесть.

– …настроение подходящее, – таранит Бог. – Попытался я, вопреки сумасшедшему слэму и кипящей толчее, прорваться к сцене…

– Полагаю, не ты один… – снова вклиниваюсь без зазрения совести.

– …и вдруг, нежданно-негаданно, кто-то запустил прямиком в мой затылок стеклянную бутылку…

– Камикадзе! – отпускаю тоненький хохоток.

– …ну а я в ответ швырнул хот-дог с венской сосиской и горчичной заправкой…

– Бесовщина! – слегка сбиваюсь и задыхаюсь.

– …и понесло-о-о-ось: адреналин, разбитые носы, полиция, ближайший участок, тоскливые бумажные дела, подписи, протоколы, взаимные извинения, слезные покаяния…

Растеряв последние крупицы самообладания, я вдрызг захлебываюсь гоготом, орошаю брызгами компота окрестность и шальным взмахом руки (для экспрессивности картины!) отправляю пустой кувшин в полет. Бог восклицает что-то вроде «Аааэээййй!» и, жертвуя собственным стаканом, умудряется ловко поймать снаряд. Я испускаю в ответ жалобно-смешливое «Уууыыыааа!», в одну секунду усмиряю себя и спрашиваю с самым серьезным видом из всех возможных серьезных видов:

– Ты же мог телепортироваться в тихое и безопасное местечко? В гримерку обожаемой группы? Или даже в их приватный концертный автобус?

– Мог, – кивает он, вновь уберегая кувшин от моих темпераментных конечностей. – Но разве такой поступок был бы честным по отношению к другим задержанным?

– Нет.

– То-то и оно.

– Похвально.

– То-то и оно.

– И чем же закончилось сие приключение? – испускаю я участливый вздох, осторожно собирая с пола мелкие осколочки (как-никак улики, способные рассказать достопочтенному и гостеприимному хозяину о моем лиходействе!) и перекладывая их в фарфоровое блюдечко с золотой каемочкой. – Отыскал безумца, палящего бутылкой пива по Богу?

– Отыскал, – поглощая на десерт заусенец с мизинца, ухмыляется образец справедливости. – И отправился с ним в заточение. И провел в неволе семь суток. И научился играть в подкидного. И освоил азы по завариванию чифира, от первых глотков которого меня чуть не вырвало на матрас. И за компанию проехался в плацкарте, сопровождая паренька в его родной поселок и еле-еле умещаясь на верхней полке. И выяснил, что на самом-то деле целился он не в меня, а в нового басиста. Какой вывод, соответственно, можно сделать?

– Вывод? – погружаюсь я в раздумье. – Вывод такой: ни в коем случае нельзя употреблять алкоголь в больших количествах, разрешать конфликты путем насилия и разгрызать заусенцы до мяса с кровью?

– Да-да-да, безусловно! – пропускает мимо ушей мои рассуждения Бог. – Однако вывод несколько иной: ох уж эти басисты – косточки в горле и чумное племя! Одни проблемы от них!