Покой послеобеденных часов накрывает наш идиллический закуток ажурным пологом, успокаивает жаркое дыхание дня, разрешая замедлиться и обратиться в слух: тишь да гладь. Сытые, беззаботные и поочередно зевающие, мы отдыхаем в мягких креслах, принявших форму наших тел, и разглядываем бесстрашные жилища бесстрашных местных обитателей, скособочившиеся под мшистыми скалами, обросшие плющом и стряхнувшие с себя вяжущую побелку.

Густая, властная, гипнотизирующая истома витает в воздухе.

Каждая живая душа заведомо обречена принять капитуляцию перед такой могучей волей, растечься по горизонтальным поверхностям расплавленным сулугуни, впитаться пряным сациви в пухлые подушки – и проспать до завтрака следующего дня, похрапывая от блаженства.

Да, участь любого существа предопределена в этот час.

Участь и удел любого, но только не рыжей, с фисташковыми глазами кошки, дерзко и недвусмысленно выражающий протест своим неожиданным появлением на веранде. «Ну и что тут у вас имеется из деликатесного? Колбасы, шашлыки, рыбы? Желтые шарики валерьянки? Лужицы растаявшего мороженого?» – всем своим видом вопрошает она, вальяжно и лениво поводя нежным розовым носом.

– Съедено подчистую, – сконфуженно и виновато сообщает Бог. – Прости великодушно… Если бы мы знали, что ты придешь, то обязательно бы отложили в сторону пару тарелок с закусками и котелков с ребрышками.

Мельком взглянув на него, усатая и хвостатая направляется вглубь веранды, отталкивается пушистыми лапами от пружинистого пола и запрыгивает на стол.

– Я же сказал, что съедено, – вздыхает Бог. – Почему не веришь?

Недовольно фыркнув, кошка пренебрежительно скидывает на ковер плошку с остатками гречишного меда, устраивается в позе сфинкса и демонстрирует: вот она я – воплощение величия среди грязной посуды, королевская стать, эталон красоты, избранная и совершенная особь, которой не очень-то и хотелось есть человеческую пищу, испорченную солью, специями и термической обработкой.

– Кошки – наиболее эстетичное и аристократическое творение этого мира, – прокламирую я, уверенная в своих словах на триста тридцать три процента. – Все при них: грация, честолюбие, коготки!

– Согласен, – безропотно подтверждает Бог, не рискуя упомянуть, к примеру, щенят или крольчат в присутствии объекта обсуждения. – И сами кошки, между прочим, это лестное утверждение вполне разделяют. Ничего удивительного, верно? Они отчетливо осознают свое превосходство над всем сущим, а мой визит для них – не очень важное событие.

– А жизней у них девять?

– Одна, но какая!

– Хорошо быть кошкой.

– Да, кошкой быть хорошо.

Мы долго толкуем о кошачьей рутине, собачьей рутине, рутине декоративных поросят, волнистых попугайчиков, мадагаскарских тараканов, течениях их судеб, высоких целях бытия, роковых предназначениях, и время за познавательной беседой тянется каплей сгущенного молока – вязкой, елейной, обволакивающей. Минуты утекают за минутами. Час плавно проходит за часом. Солнце заторможенно уползает с зенита, обжигая напоследок отшлифованные ветром и веками горные породы.

– Поднимемся на вершину? – предлагает Бог непринужденным тоном, и я отвечаю на семи выдохах:

– Разморило. Словно. Переевшего. Детеныша. Ни встать. Ни лечь. Ни пошевелиться.

Я отвечаю ему именно так, однако про себя произношу дивное, завораживающее и совершенно неисполнимое: давай проведем в этом приветливом доме целую неделю, целый год, целую мою жизнь, это будет не самая плохая жизнь, она будет очень даже спокойной и хорошей. Требуется ли что-то еще для благоденствия? Бог хохочет, запрокидывая кучерявую голову (от громадного прилива счастья, от ясного и прекрасного ощущения «здесь и сейчас» перехватывает дыхание), и решительно делает ход конем:

– Найдешь силу, чтобы вскарабкаться мне на спину?

Мне ли нужно искать силу? Мне ли? Я гляжу на Бога с логичным сомнением: длинный и тощий, как гепард. А вдруг надорвется? Весьма прискорбно стать причиной его спазматической одышки, судорог в икроножных мышцах и обострившегося радикулита. Все ж таки лета у него внушительные, почтенные, не юношеские – хоть он и без бороды, без волос в ушах, без нудного и монотонного причитания «пу-пу-пу-пууу». Нести меня в данный момент – это как тащить на себе половину нашего обеденного меню и один пятидесятикилограммовый мешок, начиненный человекообразующим материалом. Здоровенная, непрактичная и увесистая ноша!

– Не надорвусь, – клятвенно заверяет Бог. – Ты недооцениваешь мою мощь!

Целиком и полностью полагаясь на аномальную мощь, на жилистое, твердое и как будто обыкновенное (по нормам обыкновенных людей) тело, я волоком волоку себя по ковру веранды, приподнимаю над полом, закидываю выпуклым походным рюкзаком на спину Бога (сцепляя флегматичные руки на манер альпинистского карабина) – и ласковым взглядом прощаюсь со скромными частными владениями.

– Спасибо этому дому – пойдем к дру… – затягивает короткую песнь благодарности Бог. – …Дальше!

Низкая кованая калитка заднего дворика плавно отворяется и выводит нас в дебри заросшей территории – потаенной, затемненной, похожей на маленькую Нарнию с ее таинственными обитателями в волшебных и обустроенных гнездах. Не верится, что такое дивное диво сокрыто от вездесущих людей: тайный ход из старого города в горы проложен через настоящую сказку, извлечен из страниц толстых томов проиллюстрированных фэнтези-книг, спрятан от балаганной и неряшливой толпы сводом переплетенных ветвей вековечных деревьев. Тонкой змейкой вьется между исполинскими стволами и непролазными кустарниками гравийная дорожка, пробирается сквозь ручей шириною в шаг, опоясывает большую пирамиду муравейника. Я гляжу на безупречное убранство леса во все глаза, вбираю в себя заповедную красоту, пение птиц, шорох листьев, лисьи следы, коричневые шляпки поганок, ребристые кольца трутовиков на грубой коре – и пытаюсь отыскать удачные и чистые эпитеты к открывшемуся моему взору чуду, чтобы в нужный момент использовать их в своих сочинениях. Мне неизвестно, когда и какими будут эти сочинения, – но я верю и знаю, что однажды они появятся, следует лишь набраться терпения.

Пружинистые ноги Бога подпрыгивают на упругих кочках, подскакивают над рыхлыми буграми, уводят нас вперед и вперед, вперед и вперед, вперед и вперед по неприметной тропинке. Можно невзначай решить, что мы просто ходим по лесу заколдованными и путанными кругами, – однако с каждым пройденным метром горный рельеф становится круче, неустойчивее, рискованнее. От перепада давления закладывает уши. Затрудняется дыхание. Легкая тошнота подкатывает к корню языка. Я предлагаю Богу перевести дух, адаптироваться к высоте, подзарядить измотанные батарейки, но он беспечно отвергает мою инициативу и продолжает восхождение до тех пор, пока мы (подобно двум эксцентричным медведям) с треском не выныриваем из косматого малинника к одинокой дикой яблоне, охраняющей ступени древнего монастыря, вросшего и слившегося со скалистой пещерой еще в далекие-далекие времена.

– Как тебе Дом Божий? – щебечу и стрекочу в ухо. – Импонирует? Соответствует религиозным требованиям?

Узкая каменная лестница, отполированная мозолистыми ступнями бесчисленных паломников, расстилается перед нами кружевной каймой, совершает два взлетающих к небу изгиба вокруг кряжистого дуба – и плавно перетекает в резные двери притвора, круглогодично пропускающего в главный собор самых ретивых и не испуганных умопомрачительным маршрутом прихожан. Над белыми стенами, двустворчатым порталом и витражными окнами, воспроизводящими библейские сюжеты, переливается золотом, точно звезда на новогодней ели, грандиозный купол с четырехконечным крестом: шик, блеск и великолепие, никак не сочетающиеся с нашей простенькой одеждой.

– Неплохо, – пожимая костлявыми плечами и мной, отзывается Бог. – Но скамейки церковные – чересчур прямые, жесткие и холодные. Копчик затекает от длительного восседания. Ты пробовала на них хотя бы час продержаться и не потерять чувствительность ягодиц?

– Не пробовала.

– И еще внутри очень людно и шумно, – увлекшись, жалуется Бог. – Я бы здесь точно не стал жить!

– Не люблю шум… – строю выразительную гримасу.

– В таком шуме не разобрать ни слова, понимаешь? Ни слова. А потом они сетуют на то, что я их не слышу.

– А потом они сетуют на то, что в богатстве и роскоши убранства не разобрать их лица?

– Угу.

– Глупые, – подытоживаю я.

– Несчастные, – возражает Бог. – Просят о помощи и не позволяют помочь, отстраняются, сердятся, хлопают ставнями, восклицают: «Да не мучай же своими советами, не навязывайся, не отвлекай, не пудри наши запудренные мозги! Разве ты не видишь – мы молитвы и книжки заученные декламируем! Ритуалы, придуманные другими людьми, непрестанно проводим! Исповедуемся перед теми, кому чистота рук неведома, но главное – неведома чистота души!»

– Печально.

– Печально, – кивает Бог, прокладывая путь к пышной цепочке сувенирных палаток вокруг монастыря. – Хочешь магнитик на холодильник?

– Хочу, – отвечаю я, чтобы не огорчать и без того огорченного Бога своим нерасположением к магнитно-холодильным экспозициям.

Зачем добивать беднягу? Было бы гораздо интереснее наворожить сюда небольшую будку, втиснуться в нее вдвоем и наштамповать на память потешные фотокарточки. Вот только маловероятно, что Бог когда-нибудь согласится на подобные шалости. А вдруг он, как вампир, на пленке не проявляется? Или проявляется белым и размытым пятном, словно с ленты засвеченной? Или аппаратура не выдерживает его энергетики и, прожужжав беспомощно, взрывается пластиковой хлопушкой?

– Зачем со мной фотографироваться? – чешет в затылке Бог. – Я же не блогер с легионом подписчиков, рекламой по бартеру и коллекцией дорогостоящих тачек. И конечно, не Тимоти Шаламе. И увы, не Хеннинг Май. Фотографией со мной не похвастаешься ни перед друзьями, ни перед коллегами, ни перед родственниками. Скажут, насупившись и нахохлившись: человек и человек, один из нескольких миллиардов, абсолютно не модельной внешности, ничего особенного!

– Не отказалась бы от фотографий с Тимоти Шаламе и Хеннингом Маем, – кручинюсь я, в общем-то, без причины. – Распечатала бы на матовой бумаге, вставила в рамочку, показала внукам…

Не спрыгивая на шероховатую поверхность тротуара, комфортабельно устраивая подбородок на правом плече Бога, сплетая в одну лохматую спираль локоны волнистые и локоны неволнистые, я разглядываю собранные из палок и фанеры витрины, анатомирую вихляющие тенты из прочной парусины в бело-зеленую полоску, обследую пустые овощные ящики с водруженными на них нардами и, среди великого разнообразия магнитиков, выбираю самый незатейливый – прямоугольный, деревянный и покрытый пахучим лаком.

– Черт, – вздыхаю, не обнаружив в кармане наличку. – Есть монетки?

– Сомневаюсь, что он, – насмешничает Бог. – Откуда?

Действительно. Презабавный вопрос. Откуда у Бога деньги – если, конечно, не брать в расчет мою ушедшую в минус кредитку? Вряд ли он заключал с кем-то трудовой договор. Вряд ли делал налоговые отчисления. Вряд ли надеялся на пенсионные выплаты, больничные пособия и льготы за вредность.

– Считай, что я – самозанятый.

Скрывающий свою самозанятость?

– Угу, – гордость и апломб. – И самозабвенно взваливающий на себя неоплачиваемую сверхурочную по выходным и праздникам.

– И что теперь? – не унимаюсь я. – Будем обворовывать спящего не по своей воле торговца? Злоупотреблять выигрышной ситуацией? Пускаться во все тяжкие?

Бог стоит на месте (без признаков усталости и не сутулясь под моим весом), щелкает пальцами бодрый мотивчик, думает, думает, думает, насвистывает бесхитростную мелодию, рассматривает подарочные тарелки, думает, думает, думает, обводит взглядом нелепые кружки, браслеты, колечки, четки, прянички, раскрашенные под хохлому и гжель досочки, думает, думает, думает, читает пожелания на именных ложках, а затем отвечает:

– Окей, приведу блудного сына его домой!

– А так можно? – удивляюсь я, чуть-чуть сползая к пояснице. – Разве это не форменное читерство?

– Можно, если осторожно, – поправляет мои локти-лямки Бог. – Я, разумеется, рассчитывал на сознательность мальца, написал заранее вспомогательный сценарий – вот послушай: «…ноябрьский, мерзкий, промозглый вечер, бешеный ливень стучит по крыше гаража в грустном захолустье, вдруг с громким щелчком отключается электричество, гаснет желтая лампочка, нависший над запасным карбюратором малец вздрагивает, пробирается наощупь к старому дивану в масляных пятнах, садится с тяжелым вздохом, тонким стоном, гулким шмыганьем, зажигает пластиковый фонарик, долго размышляет о прошлых ошибках и об ошибках прошлого, теплая, мужская, скупая слеза стекает по его небритой щеке, в животе урчит от голода, совсем ничего не ел с самого утра, артритные суставы ноют из-за повышающейся температуры тела, опять заболел, кажется, в шестой или седьмой раз за год, какая неудача, иммунитет на дне, саднит горло, наползают на губы соленые сопли, еще одна теплая, мужская, скупая щека скатывается по небритой слезе, малец неожиданно осознает свою неправоту во вчерашней ссоре с родным отцом, который ему вовсе не родной отец (!!!), а отчим, хоть они оба и не знают об этом (!!!), трясущиеся руки хватают рюкзак с вещами, малец выбегает на сырую улицу, поскальзывается на гниющих листьях, падает в лужу, встает мокрый, попахивающий, грязный, и грязный, попахивающий, мокрый садится в машину, заводит двигатель, включает дворники, мчится по сельской дороге в дом своего детства, добирается до дома своего детства, стучит в дверь, бросается папе на шею, просит прощения, папа тоже просит прощения, они плачут, плачет мама, все дружно идут на кухню, ставят чайник, достают новую пачку вафель, режут лимон, мажут маслом и вареньем хлеб, смеются над несмешными шутками папы, подливают кипяток с заваркой, радуются счастливому воссоединению, сердечно обещают друг другу, что больше никогда не станут так сильно ругаться…» Трогательно, да?

– До мурашек, – откликаюсь я без восторга. – Как будто сериал по кабельному посмотрела.

– Отлично! Тогда перекрещусь, выпущу эту версию в прод и чуточку подтолкну мальца, чтобы ускорить процесс  – воссоединятся в августе, а не в ноябре! Нужно всего-то поменять дождь на пыльную бурю, а простуду – на аллергию. Хуже ведь не будет, правильно? Порой отклонение от готового сценария становится ключевой точкой – вернее двоеточием! – для череды ошеломительных возможностей и захватывающих историй. Важно лишь оседлать волну – и наслаждаться! Преподнесу-ка я мальцу доску для сёрфа… Как считаешь, расшифрует намек?

– Увезет презент в гараж и будет использовать его как подставку под карбюратор.

– Слишком разумный прогноз ты сейчас сделала, – уже по привычке экспроприируя мои слова, ворчит Бог. – Тошно слушать…