Маленький южный город – белое солнце и истощенные тени, сеть нагретых проводов и выгоревшая трава. Застывшее прошлое в приграничье цивилизации. Треснувшая брусчатка на окраине выглядит ровесницей великой римской дороги, а россыпь невысоких построек на покатом холме – точь-в-точь татарским чак-чаком в густом меду на латунном подносе. Здесь, вероятно, прежде гуляли хищные динозавры, прожорливые крокодилы и монструозные насекомые – пока на планету не упал печально знаменитый метеорит и не устроил всюду масштабный беспредел, заставив кучку скучающих обезьян изобрести маникюрные ножницы, пикающие пейджеры, формочки для печенья, аромалампы, кеды на платформе и пятидневную рабочую неделю!
Да, время бежит галопом, ликвидирует лишние волосы на теле прямоходящих, расширяет и удлиняет родословные деревья. Моргнешь – и в одночасье все изменится: люди перейдут на новый технический уровень, найдут лекарство от болезни Альцгеймера, научатся выращивать себе зубы и даже (немножко фантастических предположений!) перестанут оскорблять друг друга из-за расовых, гендерных и религиозных различий.
То-то заживем!
Мы с Богом едем по узким и отдаленным от центра города улицам, и мне отчетливо кажется, что я ходила по этим местам раньше – в предыдущей, возможно, жизни, когда была собакой или коровой. Слишком узнаваемы очертания и комфортны покровы, чтобы считать их чужими. Отсутствие кричащей роскоши не отталкивает, а обезоруживает, располагает, покоряет искренностью: тут все свои, не нужно надевать личину успешного и результативного, можно разгладить пальцем нервные морщины на переносице и больше не сжимать их в тугую гармошку, не ударяться об острые углы беззлобными помыслами.
Горячий, сухой, как в финской бане, воздух вибрирует, подрагивает, идет рябью над поверхностью голой земли. Неосторожно вдохнешь его полной грудью – и обожжешь не привыкшие к пеклу легкие. Редкий, жаркий, наглый ветер не приносит прохладу, он бесстыдно закручивает воронки рыжего песка (притворяющегося куркумой, хмели-сунели и зирой) и забрасывает их на плоскую крышу полуподвальной лавочки, где мастер своего доблестного дела ежедневно готовит для горожан ароматный хлеб в глиняном тандыре.
– Пекарь замешивает тесто ранним утром, – сбрасывая скорость, рассказывает Бог. – Разложив румяные лепешки на витрине, он посыпает их семенами мака, упаковывает в газету – а затем вкладывает свой товар в руку покупателя вместе со сдачей: и газетка, и монетки покрыты мукой, точно райской пыльцой, и каждый человек, стоящий в очереди в радиусе трех метров, тоже осенен пшеничным знамением.
Старательно огибая колдобины на асфальте, мы едем по пустым дорогам, завороженно оглядываем округу и обсуждаем, как удивительно похожи и одновременно не похожи оставленные позади кварталы: массивы классических пятиэтажек разного возраста и состояния (некоторые темнеют разбитыми окнами, воют сквозняками, оседают кровлями, другие – заботливо хранят тепло многих поколений одного сплоченного рода); трущобы неотесанных каменных домов с захламленными чердаками, покосившимися палисадниками и пристроями, сконструированными из оставшихся после ремонта досок-профнастила-шифера-цемента-плитки; ряды закрытых обувных и швейных мастерских под разнокалиберными вывесками, обещающими качественную и недорогую починку.
Залюбовавшаяся и отчего-то растроганная, я думаю про себя: все это множество кривобоких построек с грибами печных труб, наростами выпи рающих балконов и ветками косых антенн – серо-коричневое море в штиль. И воды его преспокойны. И над водами его преспокойными, словно неугасимый маяк, сверкает серебристая луна мечети. И выше, выше, выше и дальше, дальше, дальше серебристой луны мечети нависают сплошные величественные раскаленные скалы. И нет над сплошными величественными раскаленными скалами ничего, кроме чистого неба. И не родилось еще в этом мире смертное существо, которое смогло бы создать и сохранить такую неописуемую красоту.
– Сосед мой – выдающийся творец, – поддавая газу, говорит Бог. – Ну и я, разумеется, ничуть не отстаю! Нам, вопреки представлениям окостенелых сообществ, незачем конкурировать между собой!
Наш верный мотоцикл (стойким оловянным солдатиком выдержавший непомерное расстояние и не поломавшийся от эксплуатационной нагрузки) пулей пересекает безмашинный перекресток, грохочет консервной банкой по переулку с мусорными баками, шальной зеброй дрифтует на овальном кольце, вылетает желтоглазым орлом на захваченную киосками рыночную площадь, нагло, как шестнадцатилетка на папином «жигуле», поворачивает с левой полосы направо – и, издав драконий рык, заезжает в ухоженный двор, окруженный по периметру невыразительными панельками и композициями из сохнущих после стирки пододеяльников в аляповатый цветочек.
Мы наконец останавливаемся.
Похрустывая коленными суставами, я спешиваюсь с мотоцикла и с интересом изучаю детскую площадку, на которой нет (загадочные обстоятельства и очень странные делишки) ни оравы ребятишек, ни разбросанных игрушек, ни многоголосого гомона взрослого и дирижирующего контингента. Беседка, сколоченная рядом со шведской стенкой и укрытая плотным покрывалом девичьего винограда, простаивает в роздыхе и праздности, но пассивно стережет деревянный стол, принесенный сюда мужчинами для вечерних карточных игр, просмотра футбола, дегустаций домашнего вина, заседаний экспертов в области геополитики и макроэкономики, ссор из-за противоположных взглядов на грамотное управление государством – всего того, что давно уже не найти в спальных районах больших городов.
Не найти ни в спальных, ни в центральных районах больших городов сытую, свободную и непуганую уличную живность – такую, как здесь, дремлющую под длинной и узкой тополиной тенью: батоны упитанных кошек с шарообразными животиками на пыльных капотах старых машин; хрупкие крекеры терракотовых ящерок в изломах и переплетении бетонных трещин; сардельки ленивых псов с черными резиновыми носами под спасительной ширмой ореховых деревьев, задевающих изогнутыми ветвями окна третьего этажа и прощупанных вдоль и поперек лапками пестрых клопов-солдатиков.
– Даже я не придумал бы лучше, – изрекает Бог, прислоняя мотоцикл к качелям, усеянным опавшими ягодами шелковицы.
Даже он не придумал бы лучше.
Мы делаем быструю оздоровительную зарядку (ибо долгие поездки чреваты внезапным появлением люмбаго!), выходим из двора через сквозную арку, вырезанную в самом дряхлом доме (я под ней пробегаю трусцой, ибо долгое нахождение под многоквартирной массой чревато обвалом многих квартир на голову!), и оказываемся на главной прогулочной улице города, застроенной с обеих сторон красивыми, но постепенно разрушающимися двухэтажными зданиями в колоннах-лепнинах-балюстрадах-пилястрах-фризах, возведенными не меньше века назад и украшенными медными мемориальными табличками. Частные продуктовые магазинчики, этнические сувенирные лавки, кафе с пухлыми круассанами за стеклом, кукольный парк вокруг памятника достославному полководцу, холеная администрация за гулливеровской оградой – и совсем никого.
– Где люди? – озираюсь и изумляюсь я. – Скажи, во имя небес, почему мы одни?
– Я вознаградил их покоем.
Неужели изничтожил играючи? Бог хохочет на всю тесную, атмосферную и протяженную улицу (смех его отскакивает от ветхих окон, выцветшей черепицы, осыпающихся кирпичей в орнаментах желтого мха) и качает курчавой головой:
– Всего лишь подарил им двадцать четыре часа крепкого сна, отправив в теплую негу кроватей.
– Разве они не заметят исчезновение одного дня? – вопросительно вздергиваю бровь. – А как же электронные календари?
– Перепрограммировал.
– А общественный транспорт?
– Приостановил.
– А камеры видеонаблюдения? Пропускные системы? Спутники искусственные, в конце концов, на орбите нашей прелестной, но грешной Земли?
– Экий пустяк! – хмыкает Бог. – Захочу – вообще спутники в кардинальную негодность приведу!
Экий хакер и распорядитель! Привел бы в негодность метрополитеновские камеры для отслеживания лиц, чтобы люди не чувствовали себя запертыми в просматриваемой клетке в центре гигантского человекопарка. Или отменил бы заболевания – страшные, скоротечные и неизлечимые, подло отнимающие наших близких. Или аннулировал бы прошлые, настоящие и будущие войны, расшатывающие веру в человечество. Или разжаловал бы самодуров у власти, зачинающих ад из-за чудовищного тщеславия на своих и чужих территориях. Или всех серийных убийц и потенциальных насильников разом с планеты смахнул бы. Или хотя бы (ладно-ладно-ладно, многого не прошу, даже планку понижу до масштаба бытовых душевных переживаний) упразднил эти жуткие и холодные в своем безразличии «Просмотрено» из диалогов – то есть на самом-то деле из монологов, то есть на самом-то деле «Не отвечено», «Не оценено», «Проигнорировано». Или еще хуже – эти «Отвечу позже», расшифровывающиеся как «Жди весь вечер, всю ночь, все следующее утро и даже следующее за следующим утром». Или, например, всяческие «Здравствуй, как ты?», принятые за «Ты мне нужна», вот только, к великому сожалению, означающие бесстрастные «Жива – да и отлично», «Да и все-таки не убилась по мне», «Да и совесть моя чиста». Взял бы – и упразднил.
– Равновесие, – вмиг утрачивает жизнерадостность Бог. – Для устойчивого развития мир нуждается в равновесии. Нельзя просто взять и исключить что-то из чего-то. Можно передвинуть с одного места на другое. Перетасовать колоду. Изменить последовательность. Но какой смысл? Сама знаешь, что от перестановки слагаемых…
Бог впивается пальцами в непослушные вихры, чешет, ерошит, и мне становится невыносимо жаль его, всеми востребованного, всем должного, несущего вечную и безвозмездную вахту на службе дикарского и абьюзивного племени – но в корне непонятого. Взять бы его за руку, стиснуть в неуклюжих и нежных объятиях: подскажи, объясни, намекни, чем тебе помочь и как утешить? Но я, естественно, не позволяю себе такую вольную вольность. Кто он – а кто я? Мышка. Букашка. Знак препинания. Межстрочный интервал. Мы шагаем молча, проникаем тесными тропами в старую часть города, похожую на крошечную деревню, случайно прилепившуюся к областному центру и до сих пор использующую водоразборные колонки, пластиковые ведра, деревянные коромысла, – и ничто не нарушает всеобщей статичности, только камушки со скрежетом врезаются в узоры резиновых подошв и громко скрипят на разбитом асфальте, измазанном переспевшим инжиром. Вокруг липкости и лиловости раздавленного лакомства отдыхает хоровод свернувшихся калачиками пчел, вожделеющих в хмельных грезах вязкую патоку. На высоком дощатом заборе, ограждающем чью-то просторную летнюю кухню от бездонной сахарной спячки, вялится в духовке жаркого полудня тяжелый ковер, вычищенный пахучим порошком и жесткой щеткой в твердой женской руке: золотистые бутоны, изумрудное поле, завитки вдоль изящного стебля.
– Поэтому некоторые люди не верят в тебя? – досадую я, с трудом сдерживая внезапно нахлынувшие слезы обиды и злости. – Поэтому отрекаются и проклинают? Да как они смеют… Да что они знают… Да я бы их молниеносно…
– Не злись понапрасну, – мягко произносит Бог, протягивая скомканный носовой платок, порванный с уголка. – Как им верить в меня, если я и сам периодически в себя не верю?
– Но ведь это нормально, – в гневе упорствую я. – Периодически не верить в себя?
– Нормально, – увещевает Бог.
– Это же всем свойственно?
– Всем свойственно.
– Тогда почему…
– Потому что цена моей слабости неравнозначна человеческой. Потому что она непозволительна дорога€. Если даже мне, вроде бы всесильному, не всегда удается побороть свою беспомощность – то как боязливым дитяткам, которых призывают уповать на меня и выполнять волю мою, справляться с собственными бедами и бедками?
– Молча, – огрызаюсь я, не настроенная на проявление радушия и всепрощения, но ослепленная пламенем длинных, с жирафий рост, подсолнухов, выглядывающих из-за кованых оград и (как пить и есть дать!) передающих привет из счастливого детства.
Помнится, мы с двоюродной сестрой, будучи одногодками и завзятыми компаньонками по пустяковому баловству, приезжали на исходе каникул к бабушке и дедушке в деревню – и сразу у порога обзаводились по одному такому подарочному огоньку, чтобы весь оставшийся день не мельтешить у загруженных и сосредоточенных взрослых под ногами, а заниматься куда более основательными делами: выковыривать из корзинки влажные семечки, жевать их необжаренными, плеваться шелухой на проложенные во дворе (и предварительно вычищенные нашими мамами) садовые дорожки. Эх, эх и эх, как хочется вернуть этот неповторимый вайб, находящийся вне трендов и отфотошопленных картинок!
– Так себе совет, – морщит нос Бог. – Сочувствием даже отдаленно не пахнет.
– Так себе, – киваю удрученно. – Спишем это упущение на мою человековость. От запада и до востока нет человека без порока – так гласит поговорка?
– Слово в слово!
– Вдобавок должно же у нас быть хоть какое-то преимущество – пусть и в наличии мелких изъянов?
– Преимуществ у вас целый мешок, нужно только заглянуть внутрь.
– Все одно – нести его на своих плечах.
– А на чьих же еще? – разводит руками Бог. – Каждому – по силам его.
Перепрыгнув через ровную цепочку цветочных клумб, изготовленных из проколотых и бракованных автомобильных шин, мы рассекаем, словно две парусные шлюпки, вытоптанный водоем футбольной площадки с молодыми березками на границе, минуем оригинальные арт-объекты (внедрившие в свою комплектацию искривленные турники, дырявую горку, карусель с оторванными сиденьями) и проплываем мимо здания двухэтажной школы в розовых порослях. Оставшийся и довольно короткий по меркам любого среднестатистического города путь преодолеваем в беззвучности.
Я – в зловещей беззвучности.
В голове крутятся волчком, кувыркаются акробатами, дрыгают муторными сюжетами небезосновательные опасения: и что же, к примеру, по моим силам? И не переоценит ли Бог однажды (в какой-нибудь неказистый и провальный день) масштаб моей немасштабной личности? Когда-то я считала себя сильной и сообразительной (подлинной нетакусей!), но это заблуждение быстро кануло в лету – стоило только совершить ошибки, которые я обещала себе никогда не совершать, и попрыгать на тех же граблях, на которые наступали люди, становившиеся в прошлом жертвами моих высокомерных насмешек. Очень остроумно щелкала меня по носу суровая реальность и учила понимать, что в действительности никто не умен и никто не глуп, что навешивание ярлыков – абсолютная ересь, что категоричность в ряде суждений зачастую идет нога в ногу с черствостью сердца: если как следует разобраться, то все и всегда зависит от контекста.
Я открываю рот, чтобы заявить (и тем самым избежать различных тяжких испытаний и проверки на стойкость духа, ответственность за которые неизбежно перекладывают на Бога), что, «вообще-то, я достаточно мнительна, ипохондрична, тревожна, пожалуйста, please, bitte, por favor, прошу тебя, будь ко мне немного снисходительнее», – но Бог резко останавливается, отпирает незаметную постороннему глазу дверь (спрятанную в гуще шиповника и наверняка известную лишь близким гостям) и спрашивает с хитрецой:
– Зайдешь на территорию могущественной личности? Сыграешь в игру между жизнью и смертью? Или рефлекторно и трафаретно отправишься на попятную?
Изображая тщательное осмысление нашего текущего положения, я благодушно усмехаюсь про себя: ну и забавность – этот его вопрос! Этот его вопрос – ну просто забавность! Еще пару дней назад я могла бы серьезно призадуматься над ним, медлить, колебаться, переминаться: нужно ли мне вообще впутываться в подобную историю и принимать участие в подозрительно-привлекательной авантюре? Но сейчас сомнений нет: конечно же, я зайду на территорию могущественной личности! Мы сюда столько летели, ехали, шли, что уже поздно разворачиваться! Да и чем, в сущности, я рискую? Сделать несколько шагов вперед, почтительно остановиться у входа, всмотреться (на всякий пожарный) в отдаленные углы, заселенные газонокосилками-лопатами-мотыгами, и зрачками просканировать кусты малины – однозначно и стопроцентно мне по плечу. Важное уточнение в связи с обновлением ключевых компонентов моей операционной системы: отныне и впредь – мне по плечу.
– В таком случае – вперед и с песней! – торжествует и веселится Бог. – Важное уточнение в связи с обновлением ключевых компонентов твоей операционной системы: не пытаясь взять под контроль никому неподвластное будущее, с победной и задорной песней – вперед!