– Приехали, – с облегчением вздыхаю я, кривенько паркуя машину на пустой стоянке закрытого сельского магазинчика. – И даже не заглохли, даже колесо не пробили, даже бампер не оторвали.

– С Божьей помощью, – подмигивает Бог. – Чуешь?

– Чую.

– Пахнет сумерками.

– Морем пахнет.

Мы выбираемся в поздний ветреный вечер, бережно захлопываем скрипучие двери сослужившей добрую службу колесницы и обводим уставшими глазами автобусную остановку у шаткой деревянной скамейки – выцветшая краска сходит слоями с ветхозаветной лавки, осыпается наземь мелкой шелухой. Таблички «Комнаты посуточно», «Свободные номера», «Все удобства» подрагивают и постукивают по неровной штукатурке притихшего неподалеку гостевого дома. Съеденная сорняками тропа огибает обшарпанные бока объятого крепким сном жилища, уходит в лавр и кипарисы, ныряет в янтарные огни мерцающих светлячков. Я представляю ее, берущую начало на пиках суровых гор с заснеженными вершинами, призраками диких коз на краю отвесных обрывов, едва заметными лазами в дремучей лесной глуши и пролегающую у двери приземистой хибары ведуна-отшельника, шепотом врачующего хвори, – и нет сокровеннее желания, чем однажды, в глубокой старости, пройти по ней, не обремененной весом человеческого тела, состоящей лишь из духа, воспоминаний, любимых песен, забравшей с собой все то накопленное, что помещается в ладони и не испаряется росой на рассвете изнаночной картины жизни.

Мглистая дорога внушает страх и благоговение, но, вопреки внутренним невысказанным сомнениям, притягивает нас магнитом. Околдованные громкой песнью цикад, мы с Богом безропотно повинуемся зову, но отправляемся вовсе не в горы (еще не время, нужно подождать каких-то пять или шесть десятков лет, исполнить свои мечты, прожить один земной срок), а спускаемся вниз, к грохочущему берегу, вбирая в легкие плотный предгрозовой воздух.

Остывающие ступени крошатся под нашими ногами.

Ржавые перила, облепленные бесчисленными улитками, раскачиваются из стороны в сторону, предвещая неистовую бурю.

Трещат растревоженные верхушки деревьев.

Не сгибаясь под напором усиливающейся стихии, бок о бок, мы упорно и неотвратимо сворачиваем с протоптанной тропы в глухие и тусклые заросли, руками раздвигаем корявые ветви, поскальзываемся на плоских камнях в размытой земле, продвигаемся сквозь причудливое кружево кустарников, перелазим замшелые пни, режем голени, запястья, переносицы о вьюнок и сухие сучки, обжигаемся загрубелой крапивой. Утомленные и умудренные, износившие одежду в ветошь, раненые предыдущими жизнями, выходим на дикий пляж и приближаемся к темной воде.

Галька хрустит.

Соленый ветер теребит футболки, взбивает прибой в пушистую пену.

Мы садимся, скрестив ноги, и бесшумные тени замирают вместе с нами.

– Чем займешься завтра? – спрашивает Бог.

Небо низкое, фиолетово-синее, густое, как черничное варенье. Вероятно, проснусь в своем городе и в своей кровати?

– Вероятно.

Слезы размывают горизонт, превращая сизое побережье в танцующий калейдоскоп. Вероятно, ни о чем не вспомню?

Бог молчит, не отвечает, и мне становится невыносимо грустно. Почти больно. А вдруг (пугающая и ревностная мысль, щемящая тоска от близости расставания), вдруг каждый однажды с ним встречался? Вдруг каждый был спасен от гибели, избавлен от воспоминаний, отпущен налегке – в точно таком же виде и все же неуловимо изменившимся, постблокадным и реабилитированным? Вдруг каждый был обречен на поиски кого-то похожего, смутно знакомого, жесты, шутки, оттенки смеха, походка, острые или покатые плечи, мужчина или женщина – кем он на самом деле является, каким именем себя называет? Спиной ощущать его присутствие, когда стоишь на крыше высотки, сминая пальцами потухшую сигарету; видеть краем глаза полупрозрачную фигуру, склонившуюся над скулящим щенком, выброшенным в пропасть неотапливаемого подъезда в коробке из-под принтера; останавливаться посреди пустынной улицы, услышав в спящем сквере эхо упругих шагов; в толпе, лавируя, оббегая, задыхаясь, догонять ту самую фигуру – и безнадежно ошибаться; писать рассказы, повести, романы в сущности только для одного читателя, не оставившего ни номера телефона, ни электронного адреса, ни почтового индекса, но пропавшего без вести на таинственных кромках безызвестного моря; в неспокойном сне протягивать открытые ладони, нашептывая на грани бреда и яви, в тумане, в мороке, в невесомости: «Узри же, шагни же, прими же, где и в ком тебя искать, на какие реальные и чумазые вокзалы держать путь, чтобы еще один день или даже два провести подле?»

Мы провожаем угасающий день в молчании, у нас еще есть время.

– Чем займешься завтра? – спрашивает Бог.

Чем я займусь завтра? Избавлюсь от пустой коробки из-под пиццы. Постираю постельное белье. Найду контакты годного психотерапевта, который назначит мне еженедельные сессии и ежедневные антидепрессанты. Нужно же с чего-то начать новую жизнь.

– Неплохой план, – одобряет Бог, и голос у него хриплый-хриплый.

«Фшш-фшш-фшш», – бормочет взволнованное море, ударяясь о гигантские валуны, испещренные желудевыми моллюсками и застывшие здесь еще в незапамятные Адамовы века. Крещеные ледяными брызгами чайки качаются на высоких волнах, подпрыгивают, взмывают над толщей, кричат вместе с далекими раскатами грома, оседают белыми пятнами на черные мокрые коряги, выброшенные штормом на берег. Я устремляю взгляд на осунувшегося Бога, на его жесткие поредевшие кудри, терзаемые окрепшим ветром, – и с горечью замечаю, что они стали совсем седыми. Не отдавая себе отчета, прикасаюсь к упрямой белой пряди у лба, нежно и осторожно провожу холодными пальцами по глубоким морщинам и проступившей жилке на хрупком виске, кожей рук впитывая пар, рассеивающийся за рубежом ярко очерченных губ.

– А ты? – часто-часто моргаю я. – Чем ты займешься завтра?

С юга-востока тянет сырой древесиной, можжевельником и водорослями. Диким зверьем воют воздушные потоки, льнут студеной влагой к покрывшейся мурашками коже. Щеки вдруг становятся обветренными и солеными, словно тысячи океанов омыли мое лицо – и схлынули, спасая и отступая.

– Соберу окурки с пляжа, – отзывается Бог.

«Грр-грр-грр», – рычит море. На холсте вороного неба серебряной гирляндой загораются первые звезды, образуя диковинные орнаменты. Луч далекого маяка освещает разъяренный шельф. Из-под ревущего полотна испуганно выглядывают обломки побежденных волнорезов. Мурлыча под нос балладу собственного сочинения на давно утраченном человечеством языке, Бог смотрит на чаек и улыбается.