Ой да ой, Алина-малина, помнишь ли детство наше беспечное, в котором мы лежали под пологом из снежного тюля, прикасались к тонкой ткани босыми ногами и в узорах причудливых ненароком разглядели будущее свое?

Ой да ой, Алина-малина, видишь ли, как мы подмигивали многозначительно, как смеялись заливисто, как проговаривали грядущие приключения, по глупости считая себя взрослыми, находчивыми и разумными – и предсказывая боль свою?

Ой да ой, Алина-малина, спустя столько лет, спустя тысячу зимних курток, икеевских коробок, съемных квартир, бывших работ, друзей, любовей, помолчишь ли со мной рядышком, насыплешь ли мне полный карман соленых семечек, пройдешься ли со мною неспешно до Нылги€[7], чтобы постоять на деревянном мосту, нависши над водою холодною, пытаясь поймать собственные отражения, прислушиваясь к пению сверчков в высокой травушке?

– Какими идиотками мы были, – скажешь насмешливо и расплачешься. – Лучше бы предсказали себе профессию нормальную, зубы здоровые, разноцветные штампы в заграннике, а не лабудень романтичную и драматичную!

– И не говори, сестра моя распрекрасная, – соглашусь я, приобняв тебя за плечи. – Алина-малина, вглядываясь в потоки и воронки, в камни и влажный мох, в перламутровую чешую рыб и хрупкие хвосты головастиков, быть может, мы вновь превратимся в туно€[8] и наворожим себе, например, по паре миллионов евро на банковских карточках, норм мы или не норм вообще?