– Интересно, это так и задумано? – спрашиваю я, когда мы направляемся обратно к центру деревни. – Мы должны были считать, что «малышка» Динды – ее дочь?

– Может, это подсказка? – размышляет Эмити. – Например: Динда ввела в заблуждение и Трейси тоже, а когда та узнала, что «малышка» – это собака, то потребовала вернуть деньги.

Уайетт бракует эту идею, рассуждая так: если Динда работала на Трейси в течение года, хозяйка салона наверняка знала, что за «малышка» у помощницы. Эмити соглашается с ним:

– Кроме того, Динда кажется не слишком умной, то ли по сценарию, то ли сама по себе. Вряд ли ей под силу провернуть преступление даже по заранее написанному сюжету.

– Ничего не понимаю, – признаюсь я.

– Сдается мне, мы в тупике, – кивает Уайетт.

– Тогда давайте переключимся на другое расследование, – предлагает Эмити. – Пойдем поговорим с Жермен насчет матери Кэт.

– А давайте не пойдем, – возражаю я с невольной досадой: даже сейчас все крутится вокруг матери.

– Жермен не успокоится, – замечает Уайетт.

– По-моему, это вы никак не успокоитесь, – поправляю я.

– Конечно, нет. Правда, Уайетт? – спрашивает Эмити.

– Ни за что, – подтверждает тот. – И только посмотрите: мы уже на Крейн-стрит.

Я умею проигрывать и потому говорю:

– Тогда давайте поскорее с этим покончим.

Настроение у меня поднимается, когда мы подходим к магазину «Книжка и мормышка»: заведение выглядит так, что я, кажется, посетила бы его и без приглашения. На вывеске изображена юная девушка с длинными светлыми косами, в холщовом комбинезоне и в высоких резиновых сапогах. С высунутым языком она старательно крутит катушку изогнувшейся от тяжести удочки, выуживая добычу – только не рыбу, а книгу. Я делаю снимок вывески, добавляя его в свою коллекцию, которой мне хотелось бы поделиться с бабушкой. Рыбачить она любила не меньше, чем читать.

В магазине стоит сладкий затхлый запах книг и старой, обитой тканью мебели. Он действует на меня утешающе, напоминая о доме. Лабиринт из книжных шкафов занимает два помещения. Стопки книг сложены также на столах, стульях и на полу.

Жермен устроилась в дальней части магазина на высоком табурете за прилавком между кассовым аппаратом древнего вида и громоздким компьютером. Она не поднимает глаз от книги, пока Уайетт не кашляет.

– Мое любимое трио! – Жермен снимает очки для чтения и шарит среди книг и бумаг на прилавке, находит другую пару очков и цепляет ее на нос. – Так гораздо лучше. Теперь я вас ясно вижу.

– Вы не думали купить мультифокальные линзы? – спрашиваю я. – Одна пара очков и для чтения, и для дали.

– Какие? Ах да. Ваша мама упоминала, что вы офтальмолог.

– Оптик.

– Точно. Но мультифокальные линзы не для меня. Я не склонна жертвовать качеством ради удобства.

Я догадываюсь, что смысла спорить нет.

Дальняя часть магазина заставлена еще больше, чем передняя, поскольку, кроме бесчисленного количества книг, здесь сгрудилось множество рыболовных снастей, старых и новых. Катушки и сети, верши, блесны, кусачки и жилеты. Под потолком удочки лежат поперек балок – так и бабушка хранила свои в гараже. Становится понятным, откуда взялось название «Книжка и мормышка».

– Вы рыбачка, – констатирую я.

– Любящая дочь. – Жермен объясняет нам, что ее отец, заядлый рыболов, открыл магазин с названием «Мормышка и книжка», где продавал снасти и всего одну книгу: «Искусный рыболов» Исаака Уолтона, впервые опубликованную в 1653 году. Рыбаки, а также туристы охотно покупали книгу, поскольку Уолтон писал о рыбной ловле в форелевой реке Дав, которая пересекает Пик-Дистрикт. В конце концов отец Жермен добавил в ассортимент и другие книги о рыбалке. Когда магазин перешел в руки дочери, она постепенно сдвинула акцент с мормышки на книжки и переименовала заведение, поменяв вывеску. Она берет катушку, сует в середину палец и прокручивает ее. – Но лучше было оставить все как есть. Снасти приносят больше прибыли, чем книги.

– Бизнес идет неважно? – огорчается Уайетт.

– Местные жители отдают предпочтение нашей очень хорошей библиотеке, а туристов в Уиллоутропе немного, – отвечает Жермен. – По соседству расположено слишком много других деревень, которые могут похвастаться более притягательными достопримечательностями.

– А мне нравится Уиллоутроп, – заявляет Эмити.

– Мне тоже. И, будучи американцами, вы, вероятно, находите нашу деревню типично английской. Но у нас нет своей визитной карточки. Бейквелл, например, славится пудингом; великолепный Чатсуорт-хаус – резиденция шестнадцати поколений герцогов Девонширских; Каслтон известен пещерами и минералом «Голубой Джон»; очаровательный маленький Энзор в тридцатых годах девятнадцатого века был перемещен целиком, до последнего камня, потому что шестой герцог Девонширский заявил, будто он загораживает ему вид. Можете себе представить? В ходе таких событий и рождаются революционеры. Хотя на новом месте деревня расположилась вокруг широкого поля, засаженного бобовником. У этих деревьев необыкновенный аромат, смесь душистого горошка и сирени.

– О, нужно туда съездить! – с энтузиазмом восклицает Эмити.

– А еще есть Эшфорд-ин-Уотер, – продолжает Жермен, – со средневековым мостом, который не только самый фотографируемый мост в Англии, но также, если верить Национальному комитету по туризму, лучшее место в стране для Игры в Пустяки.

– Из «Винни-Пуха»?

– Конечно.

Мы с мамой часто затевали такую игру, бросая веточки с моста над ручьем Элликотт и перебегая на другую сторону, чтобы посмотреть, чья ветка проплывет под мостом первой. Мы прочесывали кусты вдоль дороги, состязаясь, кто найдет палку получше, и возвращались на мост, чтобы начать новый раунд. Это, видимо, было до первого маминого исчезновения, поскольку воспоминания еще не окрашены тревогой, которая омрачала наше общее времяпрепровождение позже, когда я постоянно боялась, как бы мама не потеряла интерес или внезапно не собралась в дорогу.

Жермен продолжает лекцию, без конца перечисляя другие, более примечательные деревни в округе:

– Тайдсвелл окружен известняковыми горами, а Им, как известно, чумная деревня.

– Не больно‐то заманчиво, – кривится Уайетт.

– Ах, ну что вы. История увлекательная. Во время эпидемии бубонной чумы каждый, кому позволяли средства, бежал из Лондона, чтобы спастись от болезни. Но в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, когда местному портному прислали старую ткань, зараженную крысиными блохами, чума добралась и до Има. Очень скоро две трети деревни вымерли. Но двое священников проявили удивительную предусмотрительность и создали карантинную зону в окрестностях деревни, куда посторонних не допускали. Чужаки оставляли на границе этой территории еду и другие припасы, а жители Има расплачивались за них, погружая монеты в корыта с уксусом, который, как считалось, убивает инфекцию. Умно, не правда ли? Благодаря этому чума не достигла Шеффилда и окружающих земель. Людям интересно посмотреть, где все это случилось, а может быть, обыватели просто удовлетворяют свое противоестественное любопытство. Так или иначе, для бизнеса это хорошо.

– И вы подумали, что детективная игра нанесет Уиллоутроп на карту, – констатирует Эмити.

– С этой целью мы ее и задумали, а также чтобы собрать деньги на восстановление общественного бассейна. Вы, американцы, давно любите расследования в английской деревне, но во время пандемии интерес к ним вырос многократно. Здесь тоже. Думать об убийстве, полагаю, менее тревожно, чем ждать смерти из-за того, что кто‐то на тебя чихнул. Вы знаете, чем был маниакально одержим народ во время вспышки холеры в середине девятнадцатого века? Подлинной криминальной историей на почве любовного треугольника, когда муж убил соперника и спрятал под полом кухни. Более десяти тысяч лондонцев умерли от холеры, а публику интересовали лишь разговоры об «Ужасе Бермондси». Короче говоря, мы знали, что такой сюжет привлечет внимание, и планировали неделю расследований с большим размахом. Собирались привлечь сильных спонсоров – «Бритбокс» или «Британские авиалинии», – значительный рекламный бюджет и писателя с громким именем… – Здесь она осекается, словно спохватываясь, что сказала слишком много. – Однако этому не суждено было случиться, и мы согнали местных бизнесменов, закатали рукава и вместе с Роландом Уингфордом сочинили, на мой взгляд, великолепный детектив.

Жермен выходит из-за прилавка, садится на диван у окна и хлопает по подушке, приглашая меня устроиться рядом.

– Но я вас пригласила не для того, чтобы говорить об Уиллоутропе, Кэт. Я действительно считаю, что ваша мама искала кого‐то, и это не просто предположение. Когда мы списались в первый раз, она осведомилась о нашем детективном приключении и поинтересовалась, издается ли в графстве телефонная книга. У вас нет мыслей, кого она могла знать в наших местах?

– Наверно, познакомилась с кем‐то отсюда на «Тиндере», какое‐то время флиртовала с ним в переписке, потом ее стали игнорировать, а она не смогла смириться с отказом, – строю я догадки.

– Роман? Увлекательно, – встревает Эмити. – Держу пари, что она искала потерянную любовь.

– Тут вам не маленькая деревушка, где полно старых, ну, то есть пожилых обитателей, – рассуждает Уайетт. – Это ведь сузило бы поиски, правда?

Все они выглядят такими обнадеженными, что мне жаль их разочаровывать.

– Отношения у нас с матерью были сложные, но она отличалась изрядной болтливостью, и о маминых друзьях и любовниках я знала больше, чем мне хотелось. Трудно представить, что она вступила в связь с кем‐то из местных жителей и ни разу не упомянула об этом.

– И она никогда не бывала в здешних краях?

– Мне об этом ничего не известно.

Я вкратце рассказываю Жермен историю жизни моей матери. Родилась в Индиане, выросла в городке под названием Маккордсвилл, где самым большим развлечением было наблюдение за товарным составом, проносящимся мимо. После школы несколько лет училась в техникуме по сокращенной программе и, скопив достаточную сумму, уехала из дома. Ее первой остановкой был Буффало, где в конце концов она задержалась намного дольше, чем рассчитывала. Оставив меня с бабушкой с отцовской стороны, мама успела пожить в Вермонте, Калифорнии, Нью-Мексико, Техасе и Флориде.

– Мы подолгу не общались, так что, думаю, она могла съездить в Англию, но в таком случае, скорее всего, рассказала бы мне об этом, – заключаю я. – Хранить секреты она не умела.

Жермен выглядит озадаченной.

– Ваша мама так увлеклась идеей нашей детективной недели, – бормочет она.

– Она стремилась расследовать мнимое убийство? – уточняет Уайетт.

– Мне кажется, расследование вообще ее не интересовало, – отвечает Жермен. – Она сказала, что это будет «хохма», которая вам, по ее мнению, понравится.

Моя мама вообще меня знала?

Жермен продолжает:

– Она засы́пала меня вопросами. Вот, смотрите. – Она вручает мне распечатку электронной переписки.

Жермен права: практически сплошные вопросы. Насколько мала деревня? Есть ли там новые дома или только старые? Кто там живет – в основном старики или есть и молодые семьи? Как выглядит природа вокруг? Чисто или много грязи?

Эмити, читающая через мое плечо, заключает:

– Выглядит так, будто она собирает сведения о регионе, чтобы переехать сюда.

– Это совсем не похоже на мою маму, – возражаю я. – Она в жизни не собирала никаких сведений. Обычно ей просто взбредало в голову куда‐то поехать, и она тут же снималась с места.

– А не могла она встретить человека, который захотел, чтобы она перебралась сюда? – спрашивает Уайетт.

– Но зачем бы она тогда скрывала это от Жермен? – возражает Эмити.

Я чувствую себя неловко под их вопросительными взглядами, предполагающими, что у меня есть ответы. Я думала, что притерпелась к материнским одиссеям, но теперь, когда о них стало известно посторонним людям, я смущена, что знаю так мало о собственной матери. Что еще я пропустила?