Мы входим в салон и практически спотыкаемся о Трейси Пенни, лежащую ничком на полу в шелковистом банном халате с узором из зеленых ветвей и ярко-красных маков. У жертвы длинные волнистые волосы, роскошные для сорокалетней женщины, хотя удивляться нечему: у парикмахеров всегда прекрасные волосы, так же как у дерматологов нежная, точно попка младенца, кожа.

Когда мы обходим Трейси, я стараюсь не обращать внимания на легкие колебания ее торса. Делаю несколько снимков на телефон, запечатлевая не только тело покойной, но и багровую жидкость на полу. А вдруг подсказка? По крайней мере, в одном старом детективном сериале, который я смотрела вместе с мистером Гроубергом, так и вышло: «Если присмотреться повнимательнее, можно заметить, что кровь брызнула под углом сорок пять градусов точно к северо-западу, а это неопровержимо свидетельствует, что злоумышленник был левшой. Констебль, немедленно арестуйте лорда Дастардли!»

Я с трудом сдерживаю смех, но Уайетт с исключительно серьезным видом открывает и закрывает входную дверь.

– Никаких следов взлома.

Констебль уведомляет нас, что, когда прибыла помощница, дверь была прикрыта, но не заперта. Наблюдающая за нами Жермен коротко и одобрительно кивает.

– Так, значит, убийца знал миссис Пенни? – делает вывод Эмити.

– Или имел ключ, – предполагает Уайетт.

– И ушел в спешке, не позаботившись запереть замок, – добавляет писательница.

В салоне солнечно и чисто. Перед зеркальной стеной выстроились в ряд кресла для клиентов, на спинку одного из них накинут парикмахерский пеньюар. Вдоль зеркал тянется полка. На ней две стеклянные банки с синим дезинфицирующим средством, в которых стоят расчески, в маленькой миске хромовый бритвенный прибор: станок с деревянной ручкой и помазок для бритья, рядом лежит пара жемчужных сережек.

– Это серьги Трейси? – интересуюсь я.

– Без понятия, – отвечает констебль.

Я беру в руки помазок, влажный и липкий, и собираюсь спросить у Уайетта, натуральная ли это щетина, но констебль гавкает: «Не трогать!», и я бросаю кисточку. В глубине салона расположены раковины для мытья головы, а в углу притулился стол с электрическим чайником. Задняя дверь открывается в вестибюль, где находится лестница, ведущая в квартиру наверху, и еще одна дверь, выходящая на парковку и запертая изнутри на засов.

– Вы говорили, что Трейси жила над салоном, – обращаюсь я к констеблю. – Одна?

– Еще полгода назад она проживала с мужем, Гордоном Пенни, но теперь они в разводе, – отвечает он и протягивает мне визитку заведения под названием «Ча-ча-ча у Гордона».

– Гордон Пенни держит стрип-клуб? – уточняю я.

– В Уиллоутропе? – отзывается констебль с той же интонацией, что и дворецкий в «Аббатстве Даунтон», когда его просят, чтобы стол к ужину накрывал только один лакей.

– У нас же уютный детектив, – укоряюще шепчет Эмити.

– «Ча-ча-ча у Гордона» – это танцевальная студия, – объясняет Жермен.

Я сую карточку в карман и переключаю внимание на висящие на стенах гигантские фотографии. На всех – Трейси Пенни, снятая с разными прическами при превосходном освещении. Вот она в походной одежде на берегу изумрудно-зеленого горного озера (волосы заплетены в косы). Вот на залитой солнцем террасе (гладкое короткое каре) поднимает бокал с «Маргаритой» размером с ее голову. Вот большая свадебная фотография (эффектная высокая прическа, голова склонена к букету белых калл). Есть и несколько старых снимков: юная Трейси в профиль сидит в каноэ, хвостик волос продет через бейсболку; Трейси с жутким перманентом стоит посреди загона рядом с пятнистым пони, на котором сидит с серьезным видом ребенок лет двух с непослушной рыжей шевелюрой. Я интересуюсь у констебля, есть ли у Трейси дети. Он поворачивается к Жермен, та мотает головой.

На отдельной полке стоят средства для ухода за волосами, похоже домашнего изготовления. Я беру одну баночку и нюхаю содержимое.

– Если пахнет миндалем, это может быть цианид, – подсказывает Эмити.

– Нет, скорее фруктовыми хлопьями.

– Только из натуральных ингредиентов, милочка, – внезапно раздается голос с пола. На меня взирает Трейси. – Если желаете приобрести, заскочите в конце недели, после того как я воскресну.

Стоящая неподалеку Жермен шикает на нее и закатывает глаза. Трудно сдержать смех.

Слышно, как смывают воду в унитазе, и появляется молодая женщина в белом халате. Она прижимает к лицу махровую салфетку, утирая глаза, на вид красные от слез. Констебль представляет нам Динду Руст, помощницу парикмахерши. Уайетт спрашивает у нее, не заметила ли она что‐то необычное, когда утром пришла в салон.

– Не считая того, что хозяйка валялась на полу мертвее мертвой?

– Ответь, пожалуйста, на вопрос, – велит ей Жермен.

– Ну, дверь была не заперта, что странно. Салон‐то я всегда сама открываю в полдевятого. Трейси спускается без четверти. Она живет, ну то есть жила, выше этажом.

– У нее был мужчина? – осведомляюсь я.

– Дак хоть бы и был, разве ж она мне сказала бы? Мы с ней не подружки. – Динда рассматривает собственные ногти.

– Вы не знаете, кто мог затаить зло против Трейси? – спрашивает Уайетт.

Динда поджимает губи и неопределенно дергает плечами.

– Давно вы тут работаете? – любопытствую я.

– Да почитай скоро год, – с гордостью отвечает она, как будто это крупное достижение.

– Трейси была хорошей начальницей? – в свою очередь спрашивает Эмити.

– Не люблю плохо говорить о покойниках.

Уайетт заходит за стойку администратора и изучает журнал записи посетителей.

– А кто этот Л. М. Блэндерс, который приходил на укладку вчера в пять часов? – спрашивает он.

– Это леди Магнолия Блэндерс, – отвечает Динда.

– Леди? – Эмити, заинтересовавшись, повышает голос. – Ваша постоянная клиентка?

Девица фыркает.

– Да вы что! Не смешите меня. У Трейси глаза на лоб полезли, когда леди Блэндерс записалась к нам. Такие важные господа в нашем заведении не бывают. Трейси засуетилась, заставила меня просмотреть статьи в газетах о леди Блэндерс: какой чай она пьет, о чем любит поговорить, о политике или об эстраде, кто ее любимые дизайнеры. Меня не больно‐то впечатлило то, что я накопала. Слишком уж она вся из себя, как по мне. Возглавляет благотворительный фонд и вечно твердит об ужасах интернатов, ну, тех, где дети с отклонениями, которым нужен круглосуточный уход. Моя двоюродная сестра отдала своего милого сынишку в такое заведение, но чисто из любви, как по мне: так лучше для них обоих. Иногда интернаты и правда бывают ужасные, но не все же. Но эти лорды и леди вечно считают, что они самые умные, верно?

– И как вам леди Блэндерс при встрече? – спрашивает Уайетт. – Такая же противная, какой вы ее представляли?

– Понятия не имею. Трейси отослала меня домой пораньше. Сказала, я буду мешать: леди, мол, лишних зевак не любят. Даже волосы ей вымыла сама. Хозяйке и в голову не пришло, что щедрые чаевые мне не помешают.

Констебль прочищает горло и говорит:

– Насколько нам известно, леди Блэндерс – последняя, кто видел Трейси Пенни живой. Что делает ее первой подозреваемой. – Он вручает нам бумагу с адресом Хэдли-холла, усадьбы леди Блэндерс, расписанием бесед для групп (наша будет завтра в половине двенадцатого утра) и указанием, как добраться туда пешком и на машине.

Я делаю снимки страниц журнала: запись клиентов на прошедший месяц и на следующий. Салон пользуется большим спросом; со вторника до субботы без перерыва принимает клиентов на стрижку и покраску, а на следующую пятницу назначено судебное заседание. На понедельник записи нет, кроме постоянного заказа на укладку в три часа каждую неделю. Я спрашиваю, кто это может быть.

Динда через мое плечо заглядывает в журнал.

– Не в курсе. По понедельникам мы закрыты.

Констебль смотрит на часы.

Чихание. Снова с пола.

– Gezunteit [8], – произносит Эмити.

– Не передадите салфетку, милочка? – просит Трейси.

Писательница вынимает из сумки бумажный платочек.

– Можно? – спрашивает она у Жермен.

Та вздыхает и кивает. Трейси берет платок и подмигивает.

Дверь открывается, и Наоми, старшая из питтсбургских сестер, толстушка, просовывает голову в салон.

– Кажется, пришла наша очередь.

За спиной у нее суетится Дебора:

– Там страшно? Я не выношу вида крови.