Когда мы выходим на улицу, Уайетт ведет нас по тесному переулку к задней части дома. Там расположена парковка на пять мест: четыре отведены для здешних жителей, одно для гостей. Выстроились в ряд контейнеры для утилизации и для мусора, помеченные большими печатными буквами. От парковки через кусты бежит узкая тропа. Мы шагаем по ней и доходим до развилки: пешеходная дорожка продолжается позади лавок, другое ответвление поворачивает к большому пастбищу. Мы делаем несколько снимков и возвращаемся на тротуар перед салоном. Уайетт предлагает обсудить место преступления, пока оно еще свежо в памяти.

– Грустно, правда? – говорит Эмити. – Трейси Пенни жила полной жизнью. Вспомните снимки на стенах… Темпераментная женщина.

– Будет вам, Эмити, не переживайте. – Уайетт похлопывает ее по руке. – Думаю, до конца недели она оправится.

– Я знаю, что все это выдумка, – оправдывается наша соседка, – просто пытаюсь представить, что мы ощущали бы в реальности. Если понять, каким человеком была жертва, и преисполниться негодованием по отношению к убийце, лишившему ее жизни, будет легче распутать дело. Нужно рассуждать как сыщики, а значит, как психологи. Не зря же Зигмунд Фрейд любил детективные рассказы. Надо погрузиться в личность персонажа. Трейси Пенни, может, и плод воображения, но мы должны проанализировать ее как реальную женщину. И по этому поводу я бы сказала, что она была самовлюбленной.

– С чего это? – спрашиваю я.

– С того, что на всех снимках в салоне только Трейси Пенни. Видели большой портрет в подвенечном платье? Есть лишь одна причина, зачем женщина выставляет напоказ свадебную фотографию после того, как выгнала мужа: она знает, что выглядит сногсшибательно. Стремится воскресить собственные воспоминания, а не распавшийся брак.

Солнце пробивается между туч, и воздух нагревается. Я снимаю дождевик и перекидываю его через руку. Мы еще раз разбираем детали с места преступления и соглашаемся, что там царит удивительный порядок. Никаких следов борьбы, жирных отпечатков пальцев или кровавых следов на полу. Такое впечатление, что кто‐то вошел в парикмахерскую – открыв дверь ключом или по приглашению Трейси, – дождался, пока она повернется спиной, хрястнул ее по голове и удалился, закрыв, но не заперев за собой дверь.

– Это не убийство в состоянии аффекта, – заключает Эмити.

– И не спонтанное. – Уайетт тоже расстегивает дождевик.

– То есть умышленное, – медленно произношу я.

Эмити и Уайетт снисходительно косятся на меня, и я понимаю: роль Ватсона в нашей троице отведена мне.

Уайетт спрашивает, заметили ли мы парикмахерский пеньюар на спинке кресла – простую черную накидку, какой прикрывают клиента ниже шеи, когда стригут или красят.

– Он был очень большого размера, – отмечает Уайетт. – И помазок все еще в мыле и лежит на полке напротив кресла, а не висит в держателе.

– А в остальном в салоне все чисто, – добавляет Эмити.

– Трейси настаивала, чтобы Динда ушла раньше, – присовокупляю я. – Думаю, у помощницы не было времени прибраться.

– Но, учитывая, как Трейси рвалась заполучить в клиентки леди Блэндерс, она наверняка сама убрала салон перед ее приходом, – предполагает Уайетт. – А значит, вовсе не леди Блэндерс последней видела парикмахершу живой. Кто‐то побывал там после нее.

– Причем мужчина! – восклицаю я.

– Или кто‐то хочет, чтобы мы так думали, – выдвигает версию мой коллега.

– А ты хорош, – одобряю я.

– Настоящий пес-следопыт, – улыбается Эмити.

– Так меня еще не называли, – говорит Уайетт.

– Термин используется не кем иным, как А. А. Милном в романе «Тайна Красного дома», – объясняет писательница.

– Это вроде «Дома на Пу́ховой опушке» [9]? – спрашиваю я.

– Совершенно в другом стиле. Милн, понимаешь ли, любил менять жанр. Сначала он был юмористом в «Панче», а когда сообщил своему агенту и издателю, что собирается выпустить детективный роман, ему сказали: от писателя-юмориста страна ждет юмора. Потом, после успеха «Тайны Красного дома», когда Милн заявил о намерении писать детские стихи, от него потребовали новых детективных историй. Но он твердо верил, что единственная причина писать – собственное желание. Говорил, что гордился бы и телефонным справочником, написанным с любовью, но по чужому заказу постыдился бы создавать даже величественную трагедию белым стихом.

– Дельный совет, – одобряет Уайетт.

– А вы к нему прислушались? – спрашиваю я Эмити. – Не хотите попробовать что‐то новое?

– Бросить любовные романы? – удивляется она. – Вряд ли у меня получится.