Луч света пробился сквозь непроглядную тьму. Как только она увидела его, тело девушки задрожало. Неужели это – дневной свет? Свет медленно приближался, и она поняла, что ошиблась. Вечной тьме этой тюрьмы никогда не видать дневного света – это был простой фонарь.

Свет от фонаря подобен лунному диску в небе. Огонь в руках тюремщика – лишь блуждающий в ночи огонек.

Девушка свернулась калачиком и прижалась к сырому углу. Зрение ее ослабло – так давно она не видела солнца. Она смотрела на свет щурясь, глаза ее обжигала невыносимая боль.

Блуждающий огонек замер у самой решетки. Державший фонарь мужчина опустил голову – также склонили головы совсем юные служанки, стоящие около него. Был за ним еще некто в капюшоне, но в темноте сложно было различить, кто именно. Тюремщик шагнул вперед и открыл дверь камеры. Голос его звучал почтительно:

– Осужденная госпожа Иннян здесь!

– Вывести ее.

Под капюшоном была женщина, и голос ее был холоднее льда.

В воздухе витал затхлый запах. Тюремщик вытащил свернувшуюся в куче тряпок заключенную. В ее теле совершенно не было веса – как только ее отпустили, она тут же рухнула на землю.

Тюремщик поднял фонарь, осветив ее грязное тело. Лицо девушки было закрыто растрепанными волосами. Выглядела она изможденной.

Женщина в капюшоне вздохнула.

Сидя на холодной земле, Иннян даже не шелохнулась. С огромным трудом она попыталась поднять голову и взглянула на женщину умоляющими глазами. Женщина в широкополой накидке не двигалась. Иннян заметила под ее накидкой блеск великолепного императорского шелка. Иннян потянула руку, стараясь схватить женщину за край платья – такого же красивого, как когда-то носила она сама.

Женщина отступила на полшага назад и строго сказала:

– Отмойте ее и причешите.

На улице стояла глубокая ночь. На листочках искрилась холодная роса, и из-за крон деревьев выглядывала белая луна.

Иннян подняла голову и взглянула на луну, а затем ее посадили в повозку. Толстые занавески упали, и она снова оказалась в темноте. Ее мокрые волосы еще не высохли, а одежду сменили на чистую. Обычно мыли и переодевали тех, кого собирались казнить.

Одной рукой она поглаживала огрубевшую кожу на второй руке. Она не смотрелась в зеркало и не знала, как сейчас выглядело ее иссохшее лицо. Она умылась впервые за три месяца после заключения. Когда она глядела, как с ее тела стекала грязная вода, она поняла, что это тело ей больше не принадлежало.

Потянувшись, она осторожно провела пальцами по мягким шелковым подушкам, разбросанным на сидении повозки. После холодной подземной тюрьмы поездка в повозке казалась сладким сном. Вот бы умереть здесь – это было бы великим счастьем.

Лошади мчались вперед, отстукивая по камням ровный ритм. Вращались колеса. Путешествие продлилось дольше, чем она думала. Наконец, повозка остановилась. Занавески подняли, и в лицо ударил ночной ветер, принеся с собой до боли знакомый сладкий аромат.

Придерживаясь за оглоблю повозки, она покинула ее – в этот же момент ее колени предательски подогнулись, и она чуть не упала. Иннян подняла глаза и увидела перед собой темный, окутанный туманом дворец.

Три месяца назад это была резиденция прославленного канцлера. Ныне ступени были покрыты опавшей сухой листвой, царили холод и пугающая тишина – ни одного человеческого голоса не было слышно. Над изгибами крыш виднелась одинокая луна, над деревьями кружили вороны.

Глядя на ворота, Иннян вздрогнула, вспомнив залитые кровью стены.

В тот день в стенах процветающей столицы вспыхнули сигнальные костры, солдаты окружили резиденцию канцлера, и конница взлетела по каменным ступеням. Жители этого роскошного дворца слышали ржание лошадей, крики людей. Плакали дети. Люди с мечами и в железных доспехах ворвались внутрь. Сладкие ароматы перебил запах крови. Слуги попадали на колени, а те, кто не преклонил их, были убиты на месте. Кровь была повсюду – на стенах, земле… Иннян была так напугана тогда, что лишилась чувств. Ее потащили на выход вместе с другими женщинами. Тогда она и увидела выстроившуюся в грозный строй императорскую армию. Тогда в повозке сидела женщина – холодная, как иней, без капли грима на лице, а взгляд ее резал без ножа.

Юйчжан-ванфэй. Вспомнив ее имя, Иннян задрожала, будто ее снова пронзил морозный взгляд того дня.

Она даже не предполагала, что останется в живых. Вернется в резиденцию канцлера. В этот двор. В Гуанчжу.

Он позволил ей наслаждаться свободой и подарил свой уголок на юге внутреннего двора резиденции. Часть ее земли была разделена с основным садом извилистой тропинкой и маленьким мостом. Она назвала этот кусочек земли Гуанчжу. Здесь все было совсем иначе. Сюда не попадал лунный свет, а пролетающие мимо птицы молчали. Здесь царили тишина и покой. В Гуанчжу стоял маленький домик. Когда-то она спросила, почему она не видела его раньше. А он лишь улыбнулся и не ответил.

Когда ее заключили в тюрьму, она непрестанно думала об этом островке спокойствия. Это помогало ей не чувствовать себя одинокой. Она думала: если повстречается с ним в загробном мире, то обязательно скажет, что Гуанчжу – самое красивое в мире место.

Она не знала, что ждет ее дальше. Безропотно смирилась с судьбой. Она чувствовала себя до смерти напуганным котенком.

Распахнулись закрытые двери резиденции канцлера – внутри было темно и тихо. Дрожал огонек в фонаре, освещая дорогу в Гуанчжу.

Женщина, которая вывела Иннян из темницы, была в капюшоне, в тени которого не было видно ее лица. Она молча шла впереди. Она не замедлила шаг, когда ступила на извилистую тропинку и перешла маленький мост. Она остановилась лишь у ворот Гуанчжу. Ветер колыхнул ее капюшон. Обернувшись, она приказала:

– Когда встречаешь уважаемого человека – следует проявлять почтение. Не бойся.

От последних слов у Иннян сжалось сердце. Она подняла глаза и увидела перед собой лицо женщины в тени капюшона. Лицо ее было старым, но выражение оставалось непоколебимо спокойным, как и полагается придворной даме.

По крышам павильонов и террас струился лунный свет. Все было как раньше. Будто здесь никогда никто не жил. Вспыхнули свечи, слуги спрятались во тьме. Так спокойно и торжественно здесь никогда еще не было.

Иннян боялась строить догадки. Низко опустив голову, она ступала следом за женщиной из дворца.

Здесь был его кабинет.

Дрожали на земле тени деревьев, размывая лунные всполохи света, из-под земли будто вот-вот вырвется призрак. Она боялась привидений, но сейчас ей так хотелось, чтобы души вернулись из загробного мира.

– Следуй за мной, – голос женщины вернул ее в реальность. Она переступила порог, через который ее тащили в темницу, и вмиг словно оказалась в другом мире.

Внутри было пусто. Скорее всего, здесь все обыскали и изъяли каждое письмо, каждый предмет мебели. Он же был изменщиком. Под окном стоял одинокий стол, на котором пылилась цитра. Еще сохранилась ширма.

Иннян растерянно смотрела на ширму, отделявшую внутренние покои от выхода на веранду. За перилами веранды росла яблоня, ветви которой спрятались под карнизом. В лунную ночь тень дерева отпечаталась на гладком шелке ширмы, будто сама природа решила написать изысканную картину.

Он очень любил эту ширму. Любил смотреть на тень яблони на ней. Но больше всего он любил, когда она по его просьбе садилась за ширму и в тени цветов играла для него на цитре. Наслаждаясь музыкой, он молча, в одиночестве, напивался.

Дни протекали, как вода. Из ночи в ночь журчала музыка цитры, и не нужно было лишних слов. Между ними была лишь шелковая ширма. Приходил он только ночью и редко оставался ночевать. Он любил спать в одиночестве. Еще он был молчалив, любил смотреть на нее издалека, через ширму. И ему нравилось это.

Подул холодный ветерок. И сейчас, как тогда, лунный свет обрамлял ширму, но яблоневый цвет уже давно опал. Тень дрожала на шелке ширмы, рисуя новую картину.

В лунном свете за ширмой показалась хрупкая фигура с высокой взбитой прической. В порывах ночного ветра нежно трепетали легкие ткани. Точно за ширмой пряталась небесная красавица.

Женщина поклонилась и сказала:

– Рабыня привела Иннян.

Фигура за ширмой слегка шевельнулась, и раздался мягкий голос:

– Прошу, отойдите.

Голос этот прокатился, точно холодный алый шелк, коснувшийся ее лица. Иннян задрожала от страха.

Это была она. Услышав этот голос однажды, Иннян никогда не забудет его. Сердце ее сжалось от ужаса.

Зашуршали юбки по полу, зазвенели украшения на поясе женского платья. Иннян опустилась на колени и сказала дрожащим голосом:

– Ванфэй…

– Боишься меня? – спросила женщина за ширмой.

– Преступница не смеет.

Повисла недолгая тишина. Затем женщина за ширмой тихо продолжила:

– В тот день это я заставила приставить нож к твоему горлу. Чтобы ты сказала, где прячется Сяому-гунчжу… Тогда именно я напугала тебя.

Иннян испуганно дрожала, вот только она не понимала, о ком речь. Кто такая Сяому-гунчжу?

С того дня, как ее бросили в темницу, она не слышала никаких новостей. Единственное, что она знала, – он был мертв, и никому из рода Сун не удалось избежать наказания.

Женщина за ширмой, похоже, поняла, о чем Иннян думает. Она медленно сказала:

– Сяому-гунчжу – это титул, посмертно присвоенный Юйсю. Она была непоколебимо верна мужу и отдала жизнь за родину. Она больше не госпожа Сун.

– Госпожа тоже ушла… – Иннян не удивилась этому. Сердце ее сжалось от боли – она вспомнила, как господин плохо обращался с ней.

– Она покончила жизнь самоубийством.

Грустный голос ванфэй звучал так, будто она говорила не о предателе, который был готов до смерти сражаться за свои идеи.

Иннян ясно помнила тот день, когда солдаты окружили резиденцию канцлера, а Юйчжан-ванфэй холодно приказала увести женщин и детей семьи Сун.

– Его величество помиловал их. Он заменил смертную казнь на изгнание. – Ванфэй выдержала паузу, затем обратилась к преступнице: – Иннян, ты хотела бы бежать на запад вместе с семьей Сун? Или ты хочешь вернуться на родину?

Иннян не могла поверить в услышанное. Прижимаясь к полу, она боялась ответить.

Ванфэй продолжила:

– Ты никак не связана с его преступлениями. Ты невиновна, поэтому можешь быть свободна.

Зазвенели украшения, и Иннян краем глаза заметила золотисто-красный фениксовый узор на краях юбки.

– Благодарю… благодарю ванфэй…

– Ты поедешь на запад с семьей Сун, в Шу?

Сердце Иннян не могло найти покоя. Она была несказанно счастлива, но от страха не знала, что ответить. Ей хватило сил только покачать головой.

– Забудь о случившемся. Куда бы ты ни отправилась, забудь Сун Хуайэня и нигде не произноси это имя.

Дрожа всем телом, Иннян распласталась на полу, прижавшись лбом к холодной поверхности.

Сун Хуайэнь. Имя его из горстки холодного пепла искрами вспыхнуло в ее сердце. Они ярко засияли на мгновение, а затем бесследно исчезли.

– Преступница запомнила.

Иннян закрыла глаза, каждое слово давалось ей с огромным трудом.

– У тебя нет вины. Не нужно называть себя преступницей. – Выдержав паузу, ванфэй добавила: – Иннян, подними голову.

– Рабыня не смеет.

Несмотря на то что вины на ней больше не было, Иннян по-прежнему боялась этой женщины, которая с улыбкой на лице могла убивать людей. В ее руках была сосредоточена жизнь всего народа.

– Подними голову.

Иннян слышала в ее голосе бесконечную силу.

Девушка медленно выпрямилась, напрягла шею и подняла лицо. Но она так и не решилась поднять взгляд – он задержался на талии ванфэй.

Под шелковыми тканями виднелся изгиб талии ванфэй – Иннян была поражена, насколько она тонкая. А ведь Юйчжан-ванфэй была сильна настолько, что могла возглавить целую армию. В тот день у Иннян не хватило смелости поднять взгляд на женщину, сидящую в изысканной императорской повозке. Единственное, что она помнила, – это холодная сталь и направленный на нее взгляд, подобный снежной ночи.

Затаив дыхание, девушка опустила лицо. Время словно застыло. Иннян чувствовала взгляд ванфэй на своем лице. На висках выступили холодные капельки пота.

– Откуда ты родом?

От вопроса у Иннян перехватило дыхание, задрожали веки.

– Отвечаю ванфэй: рабыня – сирота, брошенная беженцами. Рабыня росла среди музыкантов. В двенадцать лет рабыня вместе с музыкантами оказалась в столице… рабыня… правда не знает, откуда она родом…

Взгляд ванфэй переместился с ее лица на руки.

– Протяни руки.

Иннян медленно подняла руки, рукава соскользнули до локтей, обнажая тонкие запястья.

Ванфэй видела, что руки эти с детства играли на цитре. Они были красивыми, сильными, но совсем не мягкими. Тихо вздохнув, она сказала:

– Куда бы ты хотела поехать?

Иннян нерешительно ответила:

– Если ванфэй будет милостива, рабыня хотела бы… в Хуэйчжоу.

– Хуэйчжоу?

Голос ванфэй прозвучал чуть громче обычного. Поздней ночью в тихой комнате внезапно стало холоднее. Иннян прикусила язык.

Танцевали тени на шелке ширмы, а снаружи шелестела листва.

– Почему Хуэйчжоу?

Хуэйчжоу… Прекрасное место.

Если бы Иннян не думала о Хуэйчжоу в мрачной холодной темнице, не тянулась туда мечтами, точно к луне в небе, быть может, она не смогла бы дожить до этого дня.

Сколько раз посреди ночи она просыпалась от холода, голода, ее будили крысы и муравьи. Но каждый раз она утешала себя словами: «Я хочу выжить и поехать в эту сказочную обитель. Говорят, там протекают бескрайние реки, тянутся к небу горные цепи. Хуэйчжоу подобен царству с пышными дворцами на зеленых холмах. А еще Синхэ [224] так близко – достаточно руку протянуть, и можно достать звезду с неба».

Когда он напивался, он обнимал ее. Она тоже была пьяна. Он столько рассказывал ей об этом месте. Она тогда не понимала – сон это или взаправду, но она помнила каждое его слово.

В ту лунную ночь свет был подобен струящейся воде. Он говорил, что разумом не понять, как в Хуэйчжоу красиво. Его взгляд был подобен бездне, затянутой непроглядной туманной дымкой. А она выпила больше обычного. Он крепко сжал ее запястье, глаза его сверкали, и он говорил:

– Однажды я заберусь вместе с тобой на самый высокий холм, с которого видны реки, горы, вся Поднебесная!

Разве такое возможно? Это же просто пьяный бред!

Поднебесная широка, а столицу и Хуэйчжоу разделяли тысячи ли. Иннян была уверена, что они смогут туда поехать только тогда, когда он дождется своей старости и подаст в отставку. Она тоже состарится. А на закате лет никто не отправится в столь долгий путь.

Иннян мечтала об этом дне, но тогда она не знала, что он мечтал заполучить в свои руки власть над всей Поднебесной.

– Это он тебе рассказал?

Голос ванфэй звучал мягко и легко.

– Он рассказал…

Иннян растерянно потупила взгляд. На мгновение она забыла о своих страхах, а перед глазами всплыли воспоминания минувших, самых счастливых дней ее жизни.

Обещание, данное под играющей на ширме тенью яблони, унесло порывом ветра.

Но она хорошо запомнила, что он больше всего мечтал отправиться вместе с ней в Хуэйчжоу. И теперь, когда его больше нет, воспоминания о Хуэйчжоу остались в ее сердце.

Пока ванфэй слушала рассказ Иннян, она не проронила ни звука. Пока рассказ не прервался безудержным потоком слез.

Лица Иннян коснулся нежный шелк, подбирая бегущие по щекам слезы. Кончики пальцев ванфэй были очень холодными, как и показавшееся запястье под фениксовым браслетом. Иннян подняла дрожащие ресницы и впервые увидела лицо Юйчжан-ванфэй. Черные брови вразлет, аккуратно уложенные волосы, лицо сияло красотой. Вот только на этот раз взгляд ванфэй показался Иннян чуждым.

В тот день перед резиденцией канцлера Юйчжан-ванфэй смотрела на нее иначе. Сейчас иней и снег в глазах феникса растаяли, оставив после себя бархатную мягкость. Иннян больше не было страшно, испарились и терзавшие ее муки. И не нужно было слов – женщина, которая сейчас смотрела на нее, все понимала и без них.

– Сюй-гугу.

Ванфэй опустила руки, и тяжелые рукава фениксового одеяния, точно облака, скрыли ее изящные запястья.

Из-за двери показалась женщина.

– Отправьте ее в Хуэйчжоу и найдите чистое пристанище.

– Слушаюсь.

Сердце Иннян заполыхало в груди, а к горлу подступила горечь. Она низко поклонилась, касаясь лбом пола.

– Горячо благодарю ванфэй за благодать возрождения [225]!

Ванфэй встала, затрепетали рукава. В ее голосе слышалась нескрываемая усталость:

– Иди и живи. Проживи с этого момента хорошую жизнь.

Женщина вышла из тени и помогла Иннян подняться с колен, но Иннян снова поклонилась.

– Я до конца своих дней буду помнить милость ванфэй!

– Она императрица, – прошептала ей на ухо женщина.

Иннян была поражена. Оказалось, что пока она была в заключении, все в мире переменилось. Юйчжан-ван взошел на трон, а ванфэй стала императрицей.

– Не нужно меня благодарить. Тебе не нужно было таить в сердце эту обиду, – императрица повернула голову, а голос ее не только звучал тихо, но и сквозил холодом.

Тетя Сюй вышла за дверь, Иннян с огромным трудом следовала за ней – земля будто проваливалась под ее ногами. Переступив порог, она не решилась оглянуться. Этот кабинет, эта резиденция, эти двери – с каждым шагом она удалялась от них. И больше никогда в жизни она их не увидит. Сердце Иннян билось от волнения, но она все же не сдержалась и оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на ширму. И застыла, не в силах пошевелиться. Колени ее подкосились, и она упала на землю.

– Рабыня дерзновенно молит императрицу… – Иннян прижалась всем телом к земле, слезы ее лились, точно дождь. – Молю императрицу, сжальтесь! Прошу, позвольте сыграть всего одну песню, а потом рабыня уйдет.

Императрица молчала.

Тетя Сюй нахмурилась и спросила:

– Что ты хочешь сыграть?

Сквозь слезы Иннян ответила:

– «Река Хань».

Императрица обернулась и пристально посмотрела на нее.

– «Река Хань широка»?

– Да. – Иннян вжимала голову в плечи, слезы падали с ее ресниц. – Он приказал рабыне научиться играть эту песню. Рабыня глупа и плохо выучила ее… А теперь он ушел… Рабыня молит императрицу – прежде чем рабыня уедет, позвольте в последний раз сыграть ее!

После долгого молчания императрица спросила:

– Ты знаешь смысл этой песни?

Иннян еще ниже опустила голову.

– Рабыня неграмотна и многого не понимает. Он говорил, название этого места – Гуанчжу, что означает широту реки Хань.

– Гуанчжу… – пробормотала императрица. Опущенные рукава ее тяжелого платья не шелохнулись.

– Рабыня желает сыграть всего один раз. – Иннян подняла залитое слезами лицо.

Императрица опустила взгляд и долго смотрела на девушку. Затем кивнула и сказала:

– Можешь сыграть.

От страха забыв поблагодарить императрицу, Иннян неуверенно встала, подошла к инструменту и осторожно смахнула с него пыль.

Цитра… Такая знакомая цитра. Струны старые, как давно их не касались. В некогда великолепном инструменте не было былой славы. Он, наверное, даже не знал, что в этих стенах не осталось тех, кто услышит цитру. Он был пьян, любил слушать цитру, бросать кубки на пол и танцевать с мечом. Но он не вернется, чтобы услышать, как широка река Хань.

Слезы упали на струны. Окостеневшие пальцы коснулись инструмента, и струны дрогнули. Каждый звук врезался в сердце, заставляя душу кричать от горя. Дрожали струны, издавая низкие звуки. Все ниже и ниже, пока звук не слился с тишиной.

Протяжный звук медленно угас, закончилась песня, и повисла тишина. Большой дворцовый фонарь не мог своим светом спрятать дрожащие на ширме тени.

Лежащие на струнах пальцы застыли, не желая терять столь знакомое и приятное чувство. Высохли слезы в глазах Иннян, испарилась печаль из сердца. Она больше не испытывала сожалений.

Она сыграла эту песню. Для него. Больше прошлое не держало ее.

Иннян встала, отдала императрице глубокий поклон и, не сказав ни слова, отступила к выходу.

– Забери цитру с собой, – не оборачиваясь, сказала стоящая за ширмой императрица.

Цитра, любимая цитра… Инструмент, который тоже должны были конфисковать.

Иннян растерянно смотрела на спину императрицы.

Тетя Сюй сказала шепотом:

– То, что тебе жалуют, стоит взять.

Иннян не знала, что сказать. Обхватив цитру руками и прижав к себе, Иннян хотела опуститься на колени, чтобы поблагодарить императрицу, но та не позволила ей сделать этого.

– Не нужно.

Забыв обо всех правилах приличия, Иннян растерянно посмотрела на императрицу и спросила:

– О чем эта песня?

Вопрос этот ничуть не смутил императрицу. Она медленно произнесла:

– Эта песня о мужчине, который влюблен в женщину далеко на другом берегу реки.

Тетя Сюй знала, что императрица не скажет больше. Она позволила Иннян узнать лишь половину смысла песни.

Разделены водой.

Улыбнувшись, Иннян опустила глаза. Когда-то она думала, что он позволит ей остаться. Жить здесь, за извилистыми прудами, позволит гулять по арочному мостику. И их будет разделять не огромная река, а всего несколько десятков шагов… Река Хань широка, а на берегах ее творится любовь.

Прижав к себе цитру, Иннян ушла. Переступив порог, она обернулась и поклонилась стоящей за ширмой императрице.

Императрица была справедливой женщиной. Когда Иннян вышла наружу, ее сопровождала тетя Сюй, а со стороны вышли императорские служанки. Когда Иннян поклонилась, императрица слегка кивнула головой.

Вскоре стройная фигура девушки с цитрой в руках растворилась в тенях крытой галереи.

Тетя Сюй взглянула за ширму – стройная спина медленно выпрямилась, но женщине это далось с огромным трудом. Ее всегда поражало, как красавица, настоящий феникс, может быть такой сильной и такой слабой одновременно? Тетя Сюй тихо вздохнула и вернулась к императрице.

В кабинете было холодно и тихо, но стены до сих пор помнили печальную музыку цитры. Стоящая за ширмой императрица задумчиво смотрела на покачивающуюся яблоню.

– Ночь становится холоднее.

Тетя Сюй осторожно накинула на плечи императрицы накидку.

А-У только оправилась от тяжелой болезни, а снова так похудела… Тетя Сюй до сих пор звала ее детским именем. С самого детства. Потом, когда она стала юной цзюньчжу, затем ванфэй, а теперь она – императрица. Но для тети Сюй она всегда маленькая А-У.

А-У молчала.

– Здесь давно никто не живет. У тебя недостаток энергии Ян, не стоит тут задерживаться, – строго сказала тетя Сюй.

– Резиденцию нужно снести, – прошептала А-У.

Тетя Сюй удивилась, затем подумала и сказала:

– Конечно. В запустении дворцы долго не стоят.

– Император думал сохранить его и передать в будущем детям из рода Сун… Он никогда не забывает о соратниках… – А-У отстраненно окинула кабинет взглядом. – Я хочу снести все это. Род Хэ сейчас в Западной Шу, император нашел для них подходящее место. Там хорошая земля, много рыбы, можно выращивать рис. Старики и дети могут заниматься там хлебопашеством и ткачеством, жить спокойно. Он с почтением отнесся к старым соратникам. Когда Цзюньвэнь с братом и сестрой встанут на ноги, они могут перебраться в Шу. Им будет запрещено возвращаться в столицу до конца жизни.

– Встанут на ноги? – недоуменно спросила тетя Сюй.

– У него к тому времени будут жена и дети. Ненависть из его сердца никуда не исчезнет, но там он сможет найти утешение.

Профиль А-У в свете дворцового фонаря был точно вырезан из гладкого нефрита. Единственным теплым пятном была помада на ее тонких губах.

– Когда человек ненавидит кого-то, он способен на многое.

У тети Сюй сердце сжалось. Она не могла думать так далеко. Временами она задумывалась, как будет жить через десять лет. Сможет ли она прожить долгую и здоровую жизнь?

– Это Цзюньвэнь никогда не забудет. Мы можем менять направление реки, но обиды трудно устранить. Я не смогу защитить его. Ему не найти мирной жизни в просторном дворце, не подарить спокойствие душе Юйсю в загробном мире. Единственный вариант – позволить ему уехать подальше от столицы и жить в мире со своей судьбой… Я отбросила все обиды и лишь надеюсь, что после моей смерти Чэ-эр будет править совершенным миром.

Яркий лунный свет отражался в ее глазах – даже тетя Сюй не смогла смотреть прямо на него.

– В столице умерли их родители. Гробы с их телами тоже отправили на запад. Уехали люди, опустели дома. Им тут незачем оставаться. Все, что здесь осталось, – обиды. – А-У медленно подошла к перилам и подняла глаза к дереву. – Я до сих пор помню, когда впервые приехала сюда – дерево было не выше забора. Оно так нравилось Юйсю, что она просила пересадить его в свой двор. Но Хуайэнь отказал ей. Он приказал выкопать каналы для отвода воды и построил отдельный двор, куда никому не разрешалось входить. Когда Юйсю рассказала мне об этом, она смеялась, какой у нее нелюдимый муж. В день рождения Хуайэня император устроил пир, после которого все выпивали в его резиденции… Тогда император и его подчиненный были обычными мужчинами. Между ними не было различий.

Выдержав паузу, А-У тихо продолжила:

– Хуайэнь оставался верен ему до самой смерти. В его глазах между ними никогда не было различий.

– Как может этот мятежный предатель заслужить прощение его величества? Он едва не погубил императрицу и двух высочеств! – не выдержала тетя Сюй и выразила свое негодование.

В тот день она бежала, чтобы спасти детей. Она до сих пор помнила кошмары того восстания.

– Он был хорошим человеком… Просто неправильно распорядился полученной властью и положением. И я неправильно его поняла, – А-У прикрыла глаза, сжав бледными пальцами перила.

Тетя Сюй моментально изменилась в лице. Если так подумать, то очень многие могли быть «хорошими людьми».

На земле дрожали тени деревьев. В воздухе послышался тихий вздох.

А-У махнула рукавом и скорбно сказала:

– Бурно течет река Хань, широка она, высоки волны, никак не переплыть… Хуайэнь, ты же знал, что ничего не добьешься!