– Отнесите это императору, старая рабыня не осмелится…

Разбита глазурь, треснул нефритовый горшок. Из внутренних покоев доносился слабый голос старухи, сопровождаемый звоном разлетающихся на куски чаш и вскриками служанки. Несколько служанок смущенно попятились, а когда собрались уйти, вдруг увидели, как из-за ширмы показалась красавица с добрыми глазами, в придворном наряде, с высоко завязанными волосами.

– Юэ-гугу. – Служанки поспешно поклонились.

Напуганная старшая служанка сказала:

– Чжао-гофужэнь[213] выплеснула подаренную императором настойку из корня шалфея. Она не хочет говорить с придворным лекарем. Рабыня и служанки в ужасе!

Тетя Юэ опустила голову, но ничего не сказала, лишь тихо вздохнула.

Забрав из рук служанки поднос с чашей лекарственной настойки, она устало сказала:

– Я дам лекарство Чжао-гофужэнь. Отойдите.

Служанки вздохнули с облегчением и только собрались уйти, как раздался пронзительный голос придворного евнуха:

– Прибыла Чэнтай-гунчжу!

Все поспешно опустились на колени. Зашелестели одежды, зазвенели висящие на поясе украшения и подвески – быстро вошла женщина в придворном платье. Ее широкополые рукава развевались на ходу.

– Как себя чувствует Чжао-гофужэнь? – настойчиво спросила Чэнтай-гунчжу.

На ее румяных от быстрого бега щеках дрожали тени от дворцовых свечей. Брови и губы – тонкие, как лепестки. Пусть она была не такой красавицей, как Яньнин-гунчжу, но в ней были своя одухотворенность и изящество.

Тетя Юэ растерянно смотрела перед собой и качала головой.

Чэнтай-гунчжу закусила губу и изо всех сил старалась остановить выступающие на глазах слезы.

Тетя Юэ махнула рукой, подошла к гунчжу, нежно сжала ее плечо и тихо вздохнула:

– Продолжительность человеческой жизни предопределена свыше. Полжизни Сюй-гугу наслаждалась славой и великолепием дворцовой жизни, ныне она может радоваться старости. Гунчжу, не нужно печалиться. Позаботьтесь о себе – для нее это будет великим счастьем.

Чэнтай-гунчжу прикрыла глаза, от слез у нее перехватило дыхание.

– Му-хоу[214] так рано ушла из жизни, а здоровье отца-императора с каждым годом все хуже и хуже. Теперь и Сюй-гугу хочет бросить нас… Гугу… Мне так страшно…

Тетя Юэ ничего не ответила и погладила гунчжу по волосам.

– Гунчжу, пожалуйста, убедите Сюй-гугу принять лекарство. Может, она вас послушает, – сдерживая слезы, улыбнулась тетя Юэ. – С возрастом она стала совсем упрямой. Боюсь, я больше не смогу ее уговорить.

Чэнтай-гунчжу молча кивнула, взяла поднос и медленно вошла во внутренние покои.

Глядя на тонкую спину гунчжу, тетя Юэ немного успокоилась. Покинув прихожую, она прислонилась к перилам и глубоко задумалась.

Незаметно пролетели годы… Еще совсем недавно девочка проходила церемонию достижения брачного возраста. Значит, сейчас гунчжу около двадцати пяти лет.

В двадцать пять императрица Цзинъи уже стала го-му [215] и во всем помогала императору. Реки и горы были полностью в их власти.

Двадцать пять лет… Затем тридцать пять… Время подобно цветку, прожившему и погибшему в стенах бескрайних покоев императорского дворца.

– Юэ-гугу.

Тетя не заметила, как Чэнтай-гунчжу подошла к ней. В ее глазах искрились слезы.

Тетя Юэ поспешно наклонилась и спросила:

– Сюй-гугу приняла лекарство?

– Приняла. Сейчас она спит.

Чэнтай-гунчжу печально опустила голову. Нечего было сказать.

Через какое-то время Чэнтай-гунчжу тихо сказала:

– Сюй-гугу до сих пор винит отца-императора.

Тетя Юэ ничего не ответила.

– Столько лет прошло, а она все еще злится. Она всегда винит отца-императора в том, что это из-за него му-хоу умерла от усталости…

Чэнтай-гунчжу резко закрыла лицо.

Тетя Юэ отвернулась, стараясь подавить печаль в сердце.

После смерти императрицы Цзинъи госпожа Сюй возненавидела императора. Если бы ее не отягощала вся эта императорская жизнь, императрица не скончалась бы скоропостижно в самом расцвете сил. Впоследствии император постановил: опечатать дворец Ханьчжан – доступ туда будет закрыт для всех; забрать у госпожи Сюй семилетних наследного принца и гунчжу, а также пожаловать госпоже Сюй титул Чжао-гофужэнь. Несмотря на все это, госпожа Сюй не собиралась прощать императора, и каждый раз при любом удобном случае она насмехалась над ним.

Не было в Поднебесной человека, кроме нее, который смел так бесцеремонно и грубо общаться с императором. И она была единственной, с кем император всегда был милосерден и даже позволил ей остаться во дворце со всеми прежними почестями.

Чэнтай-гунчжу тяжело, со слезами на глазах, сказала:

– Сюй-гугу просто не хочет войти в положение отца-императора. Чэ-эр тоже не разбирается в жизни. Им не понять, какое горе испытывает отец…

– Ранняя смерть императрицы очень огорчила Сюй-гугу. У нее никогда не было семьи, она всю жизнь прожила одна. Покойная императрица для нее была как родная дочь… – Голос тети Юэ дрогнул. – Ей просто хочется защищать своих любимых, потому она и не видит чужих горестей.

– Конечно, она и для му-хоу была как родная! – выпалила гунчжу.

Юэ-гугу растерянно посмотрела в глаза Чэнтай-гунчжу. Несмотря на то что у нее практически не было никакого сходства с великолепной покойной императрицей, выражение ее лица показалось ей смутно знакомым. Да, все так… С таким же решительным лицом на нее когда-то смотрела и императрица.

Она наблюдала за взрослением гунчжу, когда той исполнилось одиннадцать. Глядя на нее, тетя никак не могла решить – стоит ей радоваться за девочку или от всей души посочувствовать.

– В мире всегда есть человек, который готов на все ради другого… – Тетя Юэ внимательно посмотрела на гунчжу. – Гунчжу, десять лет прошло.

Чэнтай-гунчжу пораженно распахнула глаза.

Тетя Юэ медленно продолжила:

– Чанъань-хоу – человек с дорогой душой, он был готов ждать десять лет.

Лицо Чэнтай-гунчжу медленно переменилось, и глубокая печаль наполнила ее глаза.

Чанъань-хоу – полководец, завоевавший Запад… У него был славный титул, но в сердце она всегда звала его Сяохэ-гэгэ.

Тот молодой человек в серебряных, залитых кровью доспехах однажды протянул ей руку. Молодой человек с теплой улыбкой запускал с ней змеев в императорском саду. Этот молчаливый и сострадательный молодой человек каждый день разделял с гунчжу горе после смерти му-хоу.

Однако с тех пор все изменилось.

– Много воды утекло, он уже не тот… – Грустно улыбнулась Чэнтай-гунчжу.

– Он не изменился, – спокойно посмотрела на нее тетя Юэ.

И она была права.

Да, он не изменился. Это она изменилась.

Тетя Юэ опустила глаза, голос ее был бесконечно печален:

– Женщина не может просто так растратить десять лет своей жизни.

– Десять лет… – ошеломленно повторила Чэнтай-гунчжу.

При жизни му-хоу издала указ о проведении церемонии цзили. После церемонии она должна была выйти замуж за Сяохэ-гэгэ. Однако гунчжу решила уехать в Цыань-сы, чтобы молить о здоровье своей му-хоу и читать заупокойные сутры о своих родных родителях. Она провела в храме три года. Она отказалась от брака, и с тех пор по всей Поднебесной разлетелась слава о Чэнтай-гунчжу как о почтительной к родителям дочери. Отец-император был очень тронут ее поступком, ее решение принял и Сяохэ-гэгэ. Чего не скажешь о му-хоу – она разозлилась и отказалась с ней разговаривать. Но Чэнтай-гунчжу оказалась куда более упрямой. Когда она покинула дворец и отправилась в Цыань-сы, му-хоу произнесла только одну фразу: «Цинь-эр, может, сейчас ты не слышишь собственное сердце, но, покинув дворец, ты не сбежишь от него».

Этот приговор напугал ее настолько, что она боялась видеться с му-хоу целых три года. Она была уверена, что никто и никогда не узнает, почему она отказалась выйти замуж… Но глаза му-хоу видели все. Даже три года спустя она не смогла избавиться от внутренних монстров, но ей больше некуда было бежать, нечем было оправдываться. Она была готова сдаться и принять свою судьбу. Как вдруг шесть дворцов потряс траурный колокол.

Смерть императрицы изменила все, затронув судьбы многих людей.

Смерть императрицы – скорбь народа. Траур.

Она снова бежала от дарованной небом любви и Сяохэ-гэгэ, который терпеливо продолжал ждать ее.

С тех пор Сяохэ больше не просил ее руки и сердца, он до сих пор был один. Отец-император неоднократно предлагал ей выйти замуж, но она каждый раз отказывалась и оправдывалась.

– В день великого похода на Запад под предводительством Чанъань-хоу император снова предложил сыграть свадьбу, но гунчжу отказалась. – Тетя Юэ глубоко вздохнула. – Отказала дважды… Гунчжу, прошу прощения, рабыня слишком много болтает! Мы живем в шатком мире, нужно всем дорожить.

Чэнтай-гунчжу печально опустила глаза и долго молчала.

Полгода назад внешний враг с Западного Синьцзяна вступил в тайный сговор с северными туцзюэ, и те время от времени нарушали границу.

Отец-император был в ярости и сильно возмущался тем, что ему тогда не удалось разгромить остатки туцзюэ. Он даже думал возглавить армию, чтобы завоевать западные земли.

Однако последние два года император посвятил государственным делам и много работал. С возрастом старые раны начали напоминать о себе, вот министры и пытались отговорить императора от участия в походе. Отца-императора очень беспокоил наследный принц – он был еще слишком молод, ему не было и пятнадцати лет, он просто не мог оставить его руководить страной. Многократно обдумывая положение на границе, он согласился на просьбу Сяохэ-гэгэ отправить того на фронт. Император назначил его главнокомандующим и выделил двести тысяч солдат.

В день, когда ему нужно было выступать в поход, Сяохэ-гэгэ вошел в императорский дворец с прощальным визитом, а затем посетил дворец Цзинхуань, чтобы попрощаться с гунчжу.

В тот раз он обратился к ней не как к «гунчжу», а как раньше.

– Циньчжи, может, Се Сяохэ – не первый в мире герой, но в моих жилах течет горячая кровь. Я должен отправиться на Запад, конь мой пересечет реки и горы нашей Поднебесной. Я не вернусь и не увижу тебя, пока не завоюю все великие заслуги мира!

Еще он сказал, что будет ждать меня столько, сколько потребуется.

А потом добавил:

– Циньчжи, в сердце твоем – герой, а Се Сяохэ – человек простой.

– Гунчжу?..

Тетя Юэ нежно потрясла ее за плечо, перепугавшись, что лицо гунчжу побелело. Сердце тети сжималось от тревоги.

Когда Чэнтай-гунчжу пришла в себя, она грустно улыбнулась и сказала:

– Все хорошо… Ночь сегодня холодна. Я пойду посмотрю, переоделся ли Чэ-эр и готов ли к ночному чтению…

Тетя Юэ хотела что-то сказать, но не решилась, глядя на ее удаляющуюся одинокую фигуру. Ей только и оставалось, что глубоко вздохнуть.

Такие мысли способны ниспосылать несчастья. Если она не полюбит себя – кто полюбит ее?

По стареющим щекам тети Юэ скользнули искры слез.

На второй лунный месяц Чжао-гофужэнь скончалась во дворце Лицюань.

К концу весны приближался день поминок императрицы Цзинъи. Из года в год в это время не было слышно музыки, люди не ходили в ярких одеждах.

На третий лунный месяц поход на Запад увенчался великой победой. Чанъань-хоу умиротворил границу и стал внушать страх на всех четырех сторонах света. В скором времени он должен был вернуться с победой. Его высочество наследный принц стал командированным по высочайшему повелению ревизором и лично посещал храмы Чансю, чтобы отобрать лучших из лучших. В народе говорят, что уже в свои четырнадцать лет его высочество перенял лучшие таланты и добродетели родителей, он – будущее процветающего мира.

В начале следующего месяца Яньнин-гунчжу собралась вернуться в столицу из Ниншо.

За последние несколько дней император расхваливал своих министров, отчего все во дворце необыкновенно оживились и были счастливы.

Во дворце Цзинхуань Чэнтай-гунчжу привела тетю Юэ выслушать доклады евнухов.

Тетя Юэ стояла рядом и наблюдала, как гунчжу внимательно задает вопросы. Она на глазах становилась все более спокойной и умной в решении дел внутреннего двора. Тетя Юэ была счастлива. В конце концов, вырастила ее императрица Цзинъи. В последние годы дела внутреннего двора постепенно перешли под единоличный контроль Чэнтай-гунчжу. Она не только решает простые дела, но и справляется со сложными, тем самым избавив императора от многих забот.

Вот только ее сестру, Яньнин-гунчжу, император чрезмерно баловал. Она относилась к жизни как к игре и совершенно ничего не знала о важных делах при дворе.

Однако однажды она даже отправилась с Цзянся-ваном в путешествие в далекую пустыню. Через полгода, когда она вернулась, она с таким восторгом рассказывала о путешествии, добавляя, что не хотела возвращаться. Целыми днями напролет она ездила верхом и отстреливала коршунов из лука. Безобразие… У тети Юэ голова раскалывалась, когда она думала о «маленькой принцессе»[216].

Никто не понимал, что у императора на уме. У него трое детей – с наследником он обращался жестко, но при этом души не чаял в Яньнин-гунчжу. Добротой, величием и добродетелями отца-императора и матери-императрицы обладала только их неродная старшая дочь – Чэнтай-гунчжу.

Закончив доклад, евнухи медленно покинули внутренние покои. Чэнтай-гунчжу посмотрела на тетю Юэ – сначала со всей строгостью во взгляде, а затем улыбнулась и высунула кончик языка, как маленькая озорная девчонка.

– Просто беда! Эти люди говорят так долго и про-странно…

Тетя Юэ с улыбкой подала чай с жэньшенем, не сдержалась и сказала:

– Когда Яньнин-гунчжу вернется в столицу, мы больше не можем позволять императору так баловать ее. Ей уже четырнадцать, она вот-вот должна пройти церемонию цзили! Как она будет выглядеть в глазах народа с таким характером? Гунчжу должна убедить императора!

Чэнтай-гунчжу солнечно улыбнулась и сказала:

– Юэ-гугу все больше и больше говорит как наш старый домашний учитель! Я думаю, что Сяосяо – хорошая девочка. Она совершенно свободна и ничем не связана, у нее свой мир. Пусть она совсем не похожа на дочь императорской семьи.

– Рано или поздно Яньнин-гунчжу должна будет выйти замуж. Император не может баловать ее вечно… – Нахмурилась тетя Юэ.

Чэнтай-гунчжу улыбнулась, опустила взгляд и тихо сказала:

– Юэ-гугу, в стенах дворца чувствовать себя непринужденно и беззаботно – это роскошь. Я понимаю, о чем думает отец-император. Он надеется, что Сяосяо будет не такой, как положено гунчжу в императорской семье, что она будет жить своей жизнью. Я тоже ей этого желаю.

Боль стиснула сердце тети Юэ, и глаза ее вмиг покраснели от слез.

Как она не понимала до этого? Император баловал Яньнин-гунчжу и хотел дать ей все, что она пожелает, не просто так – это было извинение перед его почившей женой. Он хотел подарить дочери все мечты, которые теплила в своем сердце ее мать, но которые просто не успела исполнить при жизни.

– Гробницу уже отстроили, отец-император вчера ездил посмотреть и уже вернулся. Ему все очень понравилось. – Чэнтай-гунчжу чуть повернула голову и подняла глаза к скрытому за потолком дворца небу. Она будто не видела слез тети Юэ.

– Император всегда был бережлив, – вздохнула тетя Юэ. – Он и дворцов никогда не строил. Только семь лет ушло, чтобы гробницу отстроить.

Императрицу похоронили в самой глубокой подземной усыпальнице. На строительство гробницы для императорской семьи действительно ушло целых семь лет. Семь лет… Чэнтай-гунчжу грустно улыбнулась. Они собрались ступить в вечность вместе, держась за руки. Семь лет – ничто для них. Интересно, насколько их гробница красива?

За исключением императора, министров, контролирующих процесс строительства, и строителей – никто не мог ступить туда.

Двадцатый день четвертого лунного месяца выдался пасмурным. Дворец обдували холодные ветра и омывали проливные дожди. В каждом дворце повесили белоснежные шестигранные фонари. Покачивались зеленые шторы. Так делали из года в год вот уже на протяжении десяти лет. Ночью во дворец Ханьчжан прибыла Чэнтай-гунчжу в простом платье.

Внутри не горели фонари, едва дрожал тусклый свет свечей. Слуги стояли под крышей галереи снаружи – внутри никого не было.

Дворец Ханьчжан – один из шести дворцов, запрещенных к посещению. Никто не имел права входить в него, кроме императора.

Чэнтай-гунчжу нахмурилась и спросила старшего дворцового евнуха:

– Я слышала от придворного лекаря, что император сегодня не принял лекарство. Это так?

Придворный лекарь, перепугавшись, покачал головой и ответил:

– Император приказал всем не тревожить его до дальнейших распоряжений. Раб не осмелился подать лекарство.

– Это лекарство нужно принимать ежедневно, – обеспокоенно сказала Чэнтай-гунчжу.

Она взглянула на дворец, и сердце ее сжалось от страха – она не знала, стоит ей входить или нет.

Ворота дворца открывались раз в год. Отец-император приходил сюда, но не каждый может увидеть, как он тоскует по жене. Он редко говорил о му-хоу, а когда говорил о ней, сложно увидеть печаль на его лице. Однако каждый год, в день смерти императрицы, он приходил во дворец, чтобы побыть там одному, и требовал, чтобы никто не беспокоил его.

Одним ранним утром гунчжу отправилась во дворец на доклад к императору, ответила наследному принцу на вопросы, ознакомилась с докладами… Она была внимательна к своему отцу-императору. Он, как обычно, оставался спокоен, усердно выполняя свою работу. Он никогда не выказывал никаких эмоций. Не считая черного платья и траурного головного убора, он ничем особо не отличался, никто не знал, насколько он опечален. Тогда гунчжу подумала, что после семи лет разлуки можно было бы и отпустить ее…

Чэнтай-гунчжу вздохнула и сказала:

– Пусть придворный лекарь приготовит лекарство.

С этими словами она ступила во дворец.

Придворный евнух растерянно смотрел ей в спину, пот капал с его ладоней – так он хотел попросить гунчжу остановиться и вернуться, но не осмелился открыть рта.

Толкнув знакомую, но тронутую временем дверь дворца, Чэнтай-гунчжу на мгновение застыла. Парадный зал, колонны, подвесные шторы, ширмы… Время словно повернуло вспять. Как будто только вчера она была здесь. Повсюду витал хорошо знакомый аромат инжира. Она словно была не одна здесь. Ничего не изменилось с тех пор. Возле циня лежала нетронутая партитура. Чернила будто не высохли даже… И на струнах не было пыли – на них будто кто-то только что играл.

На мгновение гунчжу показалось, что ее му-хоу здесь – стоит у окна за ширмой. А может, откинулась на парчовую спинку лежанки и читает. Когда гунчжу и Сяосяо вбегали во дворец, звонко смеясь, му-хоу улыбалась и поднимала глаза. Затем доставала из рукава шелковый платок, чтобы утереть на лицах девочек выступивший от бега пот. Она тихо говорила с детьми, слушала, как они спорят и скандалят. А когда дети утомляли ее разговором, она всегда начинала тихо кашлять.

В такие моменты приходил отец и прогонял их, не позволяя лишний раз приставать к матери.

Вдруг из-за ширмы раздался тихий кашель.

– Му-хоу! – Воскликнула гунчжу, но почти сразу поняла, что это был ее отец-император.

Она быстро подошла к ширме и внезапно остановилась.

Вдруг отец разозлится? Она бесцеремонно ворвалась во дворец… Чэнтай-гунчжу вдруг растерялась. Она как будто снова стала ребенком, который что-то не так сделал.

– Ты пришла, – из-за ширмы раздался тихий, теплый голос отца. Он звучал так нежно. Отец-император улыбался.

Гунчжу вздрогнула, лицо ее вдруг вспыхнуло, а сердце бешено забилось в груди.

– Прячешься, чтобы я не видел тебя? Иди ко мне.

Его голос почти заставил девочку поверить, что с ней говорил тот обычно холодный и строгий император. В его слабой улыбке она видела глубокую теплоту и привязанность. Она почувствовала себя потерявшимся в лесу олененком, оказавшимся перед самым носом хищника.

Чэнтай-гунчжу склонила голову и зашла за ширму, робко опустив глаза. Повисла неловкая тишина. Затем она медленно подняла растерянный взгляд и увидела, как на фениксовом ложе за расшитым покрывалом лежала опрокинутая винная чаша, с края которой стекало ароматное вино. На самом ложе лежал отец-император в черно-красной церемониальной одежде для малых жертвоприношений. Расстегнув ворот, он, пьяный, расслабленно откинулся на расшитую спинку. При взгляде на него казалось, что он спит.

– Отец-император? – Гунчжу попыталась окликнуть его дрожащим голосом.

Ответа не последовало, но вдруг она услышала, как он глухо посмеивался, а затем принялся напевать отрывистую мелодию.

Гунчжу совсем растерялась – она никогда не слышала, как ее отец поет. Она даже не догадывалась, какой у него глубокий и печальный голос. От слов этой песни сердце ее готово было разлететься на куски.

«Зеленые одежды» – это скорбная песнь в память об умершей жене.

Гунчжу больше не могла это слушать – тяжело упав на колени, она сказала:

– Отец-император, прошу, поберегите тело Дракона!

Голос отца-императора стих, и гунчжу видела, как ее отец чуть наклонился вперед, – его красивое лицо окрасила скорбь, а в глазах искрились слезы. Несколько морозно-белых прядей выбились из собранных в пучок волос. В тусклом свете свечей он выглядел брошенным, одиноким и очень печальным.

– Так это ты?

Его густые брови тут же нахмурились, а между ними залегла глубокая морщинка.

Гунчжу перепугалась – она не знала, что ответить.

Отец-император вдруг улыбнулся, лег обратно и пробормотал:

– Так странно… Нам приснилась Цинь-эр… А-У, снова решила подшутить надо мной?

Он усмехнулся и повернулся на бок.

– Если не заснешь, будешь иметь дело со мной.

Чэнтай-гунчжу не шелохнулась, лицо ее побелело.

– Отец-император… – Губы ее дрожали, и вдруг из глаз побежали слезы.

Он принял ее за му-хоу, а про нее подумал, что она ему просто приснилась.

Ее удочерили, когда ей было семь. Она почитала и уважала его как вана. Потом – как отца. Часто она делила с ним печали… Когда она была совсем маленькой, то только и могла благоговейно трепетать перед его величием, точно великий Юйчжан-ван был суровым небесным духом.

Когда она подросла, то наблюдала, как он держит му-хоу за руку, как они любят друг друга. Тогда она и поняла, что есть в мире место для таких потрясающих чувств.

Четыре года спустя му-хоу скончалась, император остался один. Восседал на высоком троне, а тень его скользила по небу. В его руках была власть над жизнью и смертью всех в Поднебесной, но он не смог спасти самого важного человека. Десять лет на грани жизни и смерти. Разлученные жизнью и смертью… День за днем, год за годом она превращалась из весеннего цветка в молодую и юную красавицу, а он – из великого, непревзойденного героя в старика с седыми висками.

Он – император. Ее отец. Она зовет его «отец-император»… Он удочерил ее, был добр к ней, дал ей образование, как и ее младшим брату с сестрой. Из-за смерти матери он не лишил своих детей и половины любви. Никто при нем не станет новой императрицей. Нет в мире женщины, которая ступит в этот дворец.

Когда му-хоу была жива, гунчжу временами тоже вела себя как маленькая девочка. Му-хоу заменяла ей родную мать. Когда му-хоу скончалась, гунчжу пришлось стать старшей сестрой и занять место му-хоу, чтобы защитить своих младших брата и сестру, чтобы быть с ними рядом.

У нее не было никого важнее ее отца-императора, Чэ-эра и Сяосяо. Она никогда не оставит их. Даже Сяохэ-гэгэ не сможет заменить их.

Никто не понимал, почему она так хочет остаться во дворце, бежит от бракосочетания. Так она и глазом моргнуть не успела, как ей исполнилось двадцать пять лет.

Кто-то говорил, что Чэнтай-гунчжу настолько самодовольная, что не спешит выйти замуж даже за такого талантливого и прекрасного человека, как Чанъань-хоу. А кто-то говорил, что Чэнтай-гунчжу не имеет равных в почтительности к родителям и готова навсегда остаться во дворце, чтобы отплатить ее родителям за доброту… Да! Она и в самом деле хотела отблагодарить их именно таким образом! Она готова оставаться одной до конца своих дней! Она просто хотела остаться с родными навсегда!

– Отец-император, ты не спишь! Это я, Цинь-эр! – Задохнувшись от слез, она бросилась к постели, отчаянно схватив отца за руку.

– Сколько храбрости! – Сяо Ци тут же проснулся, сел на постели и взмахнул рукавом, отбросив девчонку прочь.

Гунчжу упала на пол и печально посмотрела на него.

– Цинь-эр? – Сяо Ци нахмурился от удивления. Он все еще был пьян, и шок, смешанный с гневом, не сразу утих в его глазах. Он устало спросил: – Кто тебя пустил?

Чэнтай-гунчжу грустно улыбнулась.

– Отец-император правда не хочет видеть меня?

Потерев лоб, он закрыл глаза.

– У нас болит голова… пожалуйста, ступай…

– Цинь-эр виновата! – Наконец она набралась смелости, чтобы сказать то, что так давно тревожило ее сердце. – Цинь-эр чувствует всю боль отца-императора! Глядя на отца, Цинь-эр… Цинь-эр умрет от горя!

Сяо Ци вскинул брови, затем молча посмотрел на нее, встал и накинул халат на плечи.

Гунчжу прекрасно знала, что это за застиранный почти добела халат. Выцветший, некогда на нем золотой нитью был вышит летящий дракон.

– Тебе следует знать, какой сегодня день, – слабый голос Сяо Ци звучал холодно и тяжело. – Ты всегда была разумным ребенком, но сегодня ты поступила непродуманно. Как можно врываться в покои, где мы спим с императрицей?

Закусив губу, гунчжу упорно сдерживала слезы.

– Цинь-эр ворвалась без разрешения, чтобы напомнить отцу-императору принять лекарство. Придворный лекарь сказал, что ни в коем случае нельзя прекращать прием.

Сяо Ци молча посмотрел на нее, взгляд его слегка потеплел.

– Мы благодарны тебе за заботу. – Но выглядел Сяо Ци крайне подавленным. – На этот раз мы не будем наказывать тебя. Но чтобы больше такого не было. Стража!

Стража не осмелилась ступить во дворец – они громко ответили снаружи.

– В будущем у ворот должно дежурить двадцать солдат! – громко приказал Сяо Ци.

Стража хором приняла приказ.

Чэнтай-гунчжу пронизывал холод такой силы, что ее трясло.

– Прочь! – Сяо Ци махнул рукой. Выглядел он устало.

Чэнтай-гунчжу медленно поднялась, отошла к ширме, отвернулась и замерла.

– Отец-император. Я слышала, как ты поешь «Зеленые одежды». – Губы ее тронула болезненная улыбка, а глаза затуманились. – Цинь-эр хочет снова услышать эту песню.

Сяо Ци потрясенно нахмурился, затем грустно улыбнулся.

– Она не для тебя. – Он не сводил глаз со старшей дочери, которая именно в этот день решила повести себя поразительно плохо. – Цинь-эр, что ты хочешь узнать у нас?

Чэнтай-гунчжу заулыбалась, а глаза ее заискрились от радости – сейчас она очень напоминала маленькую несмышленую девочку. – Отец-император, пожалуйста, расскажите, что означают «Зеленые одежды»?

Сяо Ци внимательно посмотрел на нее. В тусклом дрожащем свете свечей ее внезапная перемена в поведении всколыхнула в нем приятные воспоминания.

Его А-У когда-то тоже вела себя как самая настоящая цзяо-мань [217]! Сначала она ластилась к нему и просила рассказать перед сном какую-нибудь историю. А если не расскажешь, надувала щеки и говорила: «Сяо Ци! Если не расскажешь, я сразу же засну!» Тогда ей было всего двадцать. Даже моложе Цинь-эр.

Она специально вела себя как маленькая девочка, приставала к нему, требовала истории – так она любила слушать о его военных походах, а еще ее очень забавляли смешные истории из его юности… Она говорила, что хотела бы больше знать о его жизни.

Сяо Ци отвернулся, не решаясь смотреть в искрящиеся глаза Цинь-эр. Ему было больно ворошить эти воспоминания.

– «Зеленые одежды» – это песня о мужчине, который скучает по своей жене, – он говорил медленно, слегка улыбаясь, нежно ведя пальцами по вышитым узорам на своем халате.

Его голос был низким, с хрипотцой. Каждое слово, каждый сорванный с его губ звук звучал, как осколки разбитого сердца.

– Отец-император никогда не забудет му-хоу и никогда никого больше не полюбит, да? – тихо спросила Чэнтай-гунчжу, печально улыбнувшись.

Сяо Ци не ответил – он даже не шевельнулся. Через какое-то время он пробормотал:

– Цинь-эр, погляди – дворец Ханьчжан все еще стоит… Она еще здесь… Она никуда не уходила. Пусть му-хоу мертва, ее тень до сих пор скользит по стенам дворца. Она повсюду. Она никогда не покинет сердце отца-императора.

Чэнтай-гунчжу поклонилась и сказала:

– Отец-император, прошу, не забудьте принять лекарство, позаботьтесь о теле Дракона.

– Я понимаю, – слегка кивнул Сяо Ци.

– У эр-чэнь [219] есть дело, она просит у отца-императора милостивое разрешение… – С этими словами она еще ниже поклонилась.

Сяо Ци улыбнулся.

– Почему ты такая серьезная?

Чеканя каждое слово, Чэнтай-гунчжу сказала:

– Эр-чэнь желает выйти замуж за Чанъань-хоу. Прошу отца-императора одобрить этот брак.

Двадцать девятого числа четвертого лунного месяца вышел императорский указ, согласно которому Чэнтай-гунчжу должна выйти замуж за Чанъань-хоу.

Это счастливое событие поразило всю столицу. В императорской семье давно не было свадеб. Все дивились этому данному небом браку и неустанно хвалили Чэнтай-гунчжу за ее невероятную почтительность к родителям и добродетельность.

Отец-император был несказанно счастлив, но, наверное, самыми счастливыми были тетя Юэ и Чэ-эр.

Чэ-эр сказал, раз его старшая сестра выходит замуж, то никто больше не будет ворчать на него.

Тетя Юэ не сдержалась и расплакалась.

– Чэнтай-гунчжу, наконец, вместе будет связана сердцем со своим возлюбленным – душа императрицы непременно наблюдает за вами и ниспошлет милости.

На западной границе наступил мир, Чанъань-хоу готовился вернуться в столицу со своими войсками.

Третий день пятого лунного месяца выдался солнечным с безоблачным небом. Во дворец прибыло срочное военное донесение – отправили его три дня назад.

Во дворец немедленно вызвали Чэнтай-гунчжу, которая еще не отошла от выпитого ночью вина.

Ее распущенные волосы чуть растрепались, а на нижнем платье виднелись капельки вина. Чэнтай-гунчжу растерянно ступила во дворец.

Сяо Ци стоял у окна, заложив руки за спину. Серебро волос обрамляло его лицо, а его величественная фигура словно застыла во времени. Он медленно развернулся и посмотрел на Чэнтай-гунчжу.

– Почему отец-император вызвал эр-чэнь? – Она лениво улыбнулась – с первого дня свадьбы она никогда так распущенно не вела себя с отцом-императором.

Сяо Ци подошел к ней и молча крепко прижал к себе за ее хрупкие плечи. В этот момент величественный герой, сам император, был лишь убитым горем и беспомощным отцом.

Чэнтай-гунчжу замерла и позволила отцу обнять себя, вмиг позабыв, что ей дóлжно сказать или сделать… Сегодня он обнял ее впервые с тех пор, как она стала его приемной дочерью. Он всегда был любящим отцом, и ей было этого достаточно.

Чэнтай-гунчжу задрожала и закрыла глаза. В этот момент она забыла обо всем на свете, ей хотелось, чтобы отец обнимал ее так всегда.

– Цинь-эр, отец-император виноват перед тобой! – Голос его резал без ножа. – Сяохэ не вернется.

Чэнтай-гунчжу все еще была в растерянности и пьяна – она не сразу поняла, о чем говорит отец. Она тихо спросила:

– Где сейчас Сяохэ-гэгэ?

Сяо Ци пристально посмотрел ей прямо в глаза и твердо сказал:

– Тело его погребено в шкуре коня на склоне горы Циншань [220].

В ушах ее словно загудел ветер. Она испуганно смотрела на отца, слышала каждое его слово. И вдруг все поплыло перед глазами. Она видела перед собой молодого человека в серебряных доспехах. Видела его теплую улыбку… Он сказал: «Я должен отправиться на Запад, конь мой пересечет реки и горы нашей Поднебесной. Я не вернусь и не увижу тебя, пока не завоюю все великие заслуги мира».

Сяохэ-гэгэ – лжец. Теперь мы никогда не встретимся.

Се Сяохэ – полководец, завоевавший запад. Прорвав оборону на крепостной стене в битве при Цзичэне и ворвавшись в неприятельский тыл, он обезглавил главнокомандующего вражеской армии и одержал в этой битве победу. Поспешив в столицу с победой, на пути он попал в засаду и получил девять тяжелых ранений. По пути состояние его ухудшилось, и три дня назад он скончался в уезде Аньси.

Новость эта шокировала народ и придворных. Сотни чиновников выразили свои соболезнования. Когда гроб с телом Чанъань-хоу прибыл в столицу, император и наследный принц выехали за город, чтобы лично принять его. Они отдали гробу поклон и окропили землю вином, дабы почтить память погибшего героя.

Чэнтай-гунчжу вернулась во дворец вдовой и лично сопроводила гроб с мужем к месту похорон.

Гробница императора.

Из печального утреннего тумана без почетного эскорта показалась императорская повозка с колокольчиками. Чэнтай-гунчжу в белом траурном платье медленно вышла из повозки. Волосы ее были убраны лентами и закреплены нефритовой шпилькой – больше украшений в ее наряде не было.

– Это и есть гробница императора?

Она подняла голову и спокойно посмотрела на великолепную гробницу, равнодушно вскинув брови.

Молодая служанка возле нее воскликнула:

– Какая величественная гробница!

Гробницу возвели на холме – вход в нее был оформлен как вход в пещеру, с предгорьями и высаженными в несколько десятков ли густыми соснами и кипарисами.

К роскошному входу вела тропа шириной в несколько чжанов[221]. У самого входа с двух сторон стояли каменные скульптуры священных существ: на востоке – Тяньлу, Цилинь – на западе[222]. У Тяньлу – глаза злобные, пасть разинута, морда поднята, а грудь надута. Шерсть его завивается, как облачка в порывах ветра. Крылья его длинные, а перья похожи на чешую. Существа эти напоминали, что император получил свою власть по милости неба.

Императорская фамилия обладала огромным авторитетом, от ее власти трепещут народы на всех четырех сторонах света. Только в таком месте основатели династии могли найти свой покой.

Здесь свой покой нашла му-хоу, вечным сном спала великолепная красавица.

Глядя на непревзойденную своим величием императорскую гробницу, Чэнтай-гунчжу счастливо улыбнулась. Наконец она почувствовала в своем сердце мир и спокойствие. Она стала вдовой, не успев выйти замуж. Кто кого любил… Кто кого ждал… В конце концов, от судьбы не уйти.

Дворец сокрушался от горя. Дворец больше не был ей домом, где она могла найти свой покой. Она устала. У нее больше не было смысла жить. Раньше, когда она горевала и ей было одиноко, рядом всегда была му-хоу. Она могла понять ее и успокоить. Быть может, здесь, в гробнице, она найдет немного покоя рядом с му-хоу.

Император одобрил ее желание посетить гробницу, чтобы навестить покойную императрицу. Она стала исключением – ей позволили войти. Она столько раз представляла себе, насколько великолепна гробница. Гробница, ставшая домом для ее му-хоу.

Она переступила порог подземных врат, вспыхнула девяносто одна неугасаемая лампада – она не поверила своим глазам. В главном зале все оказалось не так пышно, как она себе представляла. Все было предельно скромным, аккуратным. На входе разбита цветочная клумба, от которой шла извилистая дорожка, затем маленький мост… Чуть дальше виднелся… скромный домик. Из жадеита вырезан стройный бамбук, а из агата – великолепные пионы. На листьях из чистого шелка застыли жемчужные капельки росы.

Мастерство человека превосходило творения природы. Красота перед глазами гунчжу была верхом мастерства. Пышные цветы никогда не завянут – все здесь словно заснуло вечным сном. Как и великолепная в своей красоте императрица Цзинъи. Она никогда не состарится. И через сто лет, через тысячи лет она всегда будет дома.

Здесь не было места спорам, не осталось удушающего одиночества и боли разлуки. Лишь вечность и спокойствие, принадлежащие только им двоим.