Шел третий год правления императора Тяньци. Наследный принц вернулся в столицу с охоты на севере.

Южное предгорье столицы, мост Цзычуань. Изначально это был единственный способ отправиться прямо из столицы на юг. Больше целого века потребовалось, чтобы пробили дорогу через южное предгорье, благодаря чему казенный тракт соединился с мостом Цзычуань по направлению в Цзяннань. Тогда постоялые дворы на обоих берегах реки заливались песнями и вином, но потом пришли в запустение – остались лишь несколько старых магазинов.

Хозяин винной лавки, старик Чжун, вырос в деревушке возле переправы. На закате жизни у него не было желания покинуть свой дом. Он жил при своей лавке и радовался жизни. Изредка к нему наведывались гости, все, что им хотелось, – это душевно поболтать за чаркой вина. И каждый расспрашивал, почему мост назывался Цзычуань.

Когда люди стареют, они любят говорить о прошлом. Они хоть сто раз расскажут свои любимые истории из прошлого – это никогда не утомит.

Самое сложное – выслушать эту историю сто раз.

Вот уже больше десяти лет под конец весны старик Чжун ждал гостя. Переступив порог, он садился за столик у окна, с видом на мост, и заказывал чашу вина. Старик Чжун щурил свои старые глаза, подходил к гостю, поддерживая свое старое тело палкой, и спрашивал, знает ли его дорогой гость, почему мост этот называется Цзычуань.

Гость всегда улыбался и говорил:

– Расскажи мне, лао-чжан[228].

Старик Чжун оглаживал свою длинную бороду, садился и рассказывал.

Когда-то место это называлось переправой Чаннин.

В тот год Ван Лан, подстегивая лошадь, покинул столицу и поехал в Цзянаннь в фиолетовом парчовом платье да с украшенным яшмой поясом.

Ван Лана провожали все женщины столицы, императорские слуги, экипажи знати и лошади. Они глядели тому вслед, пока его прекрасный силуэт не скрылся за горизонтом.

Много лет назад красавица Юйчжан-ванфэй, ставшая императрицей Цзинъи, младшая сестра Ван Лана, лично вышла на мост, чтобы проводить его.

Утренний ветер сдул тончайшие пурпурные ткани, обернутые вокруг рук ванфэй, и те упали на воду. Сверху, подобно дождю, осыпались нежные лепестки цветов. Усеянные лепестками фиолетовые ткани искрились в утренних лучах, медленно двигаясь по воде. С тех пор люди стали в шутку называть реку Цзычуань «фиолетовой рекой».

– Она была великолепна.

Каждый раз, когда старик Чжун вспоминал эту картину, его морщинистое, как грецкий орех, лицо светилось гордостью. Сыны и дочери влиятельных чиновников тоже были там и наслаждались невиданной красотой.

Старик Чжун всегда рассказывал историю о том, как Ван Лан покинул столицу, а река Ичуань стала фиолетовой. Всем уже изрядно поднадоела эта история.

Ее любил слушать только этот гость. Старик Чжун рассказывал это много лет, а гость слушал.

Сам же гость никогда не отличался болтливостью. Услышав историю, он залпом осушал чашу вина, улыбался старику, вставал и уходил. Снаружи, под карнизом, его ожидали слуги – они держали для него коня. Деньги за вино он всегда оставлял в керамической чаше у двери. Когда-то керамика была совсем новой, но теперь чаша покрылась пятнами и трещинами.

Денег, которые гость оставлял за выпивку, хватало, чтобы выпивать здесь целый год, но он приходил лишь раз.

Старик медленно гнул спину, кланяясь все ниже и ниже.

Виски гостя с каждым годом становились все белее и белее, а морщины между бровями, будто ножом вырезанные, – все глубже. Но он не выглядел при этом старше. Напротив, он становился более импозантным.

Временами старик Чжун смеялся над собой. Говорил, что он – деревенщина, который и мира-то не видел. Когда он впервые подал этому гостю вино, руки его так дрожали, что он пролил половину.

Поначалу он очень боялся этого гостя.

Человек этот обладал незаурядной внешностью и манерами, благородной наружностью. Носил он простую черно-красную мантию, а на ногах – сандалии на деревянной подошве. Он никогда не смеялся, говорил редко, а вино пил, как воду.

Конь его был точно черное лакированное дерево – необычайно сложенный и крепкий. Когда его тянули к стойлу, тот даже не взглянул на сено, а стоящие неподалеку вьючные лошади, только завидев великолепного коня, тут же прижимали уши и отступали.

Слуги гостя были в одеждах простолюдинов, но с мечами. Вели они себя почтительно и всегда молчали. Старик Чжун не решался заговорить с ними.

Однажды старик сидел у двери, опираясь на свою палку, и рассказывал о Цзычуани иностранным гостям. Все слушатели были очарованы этой историей.

Гость тоже слушал.

Выпив и выйдя во двор, он сказал старику:

– Лао-чжан, ты расскажешь мне историю о Цзычуани в следующем году?

Поздней весной следующего года он, как и обещал, пришел. И так продолжалось каждый год.

За последние десять лет старик Чжун привык к гостю и больше не считал его странным. Но этот год немного отличался от предыдущих. Допив вино, гость не ушел. Он стоял под карнизом, заложив руки за спину, наслаждаясь тенью, время от времени поглядывая вдаль, на юг. Он как будто ждал кого-то.

Сжимая дрожащей рукой палку, старик подошел к нему.

– Господин ждет кого-то?

Гость кивнул и улыбнулся.

– Молодого господина?

– Откуда знаешь, лао-чжан? – Гость склонил голову, чуть приподняв густые брови, – он был удивлен.

Погладив свою редкую длинную бороду, старик Чжун засмеялся.

– Каждый месяц, когда сын наш возвращается в деревню, мы со старушкой-женой спозаранку стоим на околице деревни и с нетерпением ждем его.

Гость застыл, затем покачал головой и улыбнулся.

Старик Чжун спросил:

– Отчего господин качает головой?

– Ничего, ничего, – отмахнулся гость, как будто говорить не хотел. Подняв голову, он увидел улыбающееся лицо старика Чжуна, затем медленно сказал: – Я встречаю его впервые.

– О-го-го!

Продолжая гладить бороду, старик Чжун глубоко задумался – очевидно, что в богатых семьях этикет другой. У отца, разумеется, нет причин специально ждать своего сына, чтобы поприветствовать его.

– Полгода назад он покинул свой дом и сегодня должен вернуться через этот мост. Я решил встретить его здесь, – голос господина звучал как голос обычного любящего отца.

Старик Чжун несколько раз кивнул, и рот без зубов растянулся в улыбке.

– Ваш молодой господин, должно быть, талантлив да подает большие надежды!

– Лао-чжан перехваливает, – улыбнулся гость. Затем спросил: – Если вашего сына нет дома, кто ухаживает за почтенными родителями?

– Невестка его с нами живет, – вздохнул старик. – Нам со старушкой не очень повезло, сын у нас поздно появился, а внуков нет пока… Ваши внуки, небось, уже учатся?

Гость спокойно ответил:

– Мой сын еще не женат.

Старик Чжун удивленно замер. Он думал спросить, но не решился. Вдруг сын уважаемого гостя уродлив, а может, серьезно болен. Отчего же еще он медлит с женитьбой?!

Заложив руки за спину, гость ступил на мостовую. Он глядел на текущую воду, одежда его слегка развевалась на ветру. После полудня мир наполнили тени и золотые блики, но никакое солнце не способно было затмить залитую дрожащими тенями, точно тушью, мостовую.

Под ласковыми волнами не было видно дна. Вода мирно текла в сторону бескрайних лесов.

Постоялый двор в двух ли от моста был давно в запустении, но сегодня его посетили четыре всадника. Подстегивая лошадей, они прибыли ранним утром. Человек во главе, верхом на благородном коне, носил широкополую коническую шляпу из бамбуковой щепы – лица его видно не было, на поясе звенела яшмовая подвеска и висел меч. У остальных головы были не прикрыты. Все были одеты в простые холщовые одежды.

После полудня на юг тронулась императорская повозка. Среди безмолвных лесов раздался конский топот.

Увидев четверку коней, лидер всадников приказал всем спешиться. Все опустились на одно колено.

Повозка неторопливо остановилась на обочине.

Крупный мужчина в холщовых одеждах снял свой головной убор, и взору открылось испещренное потускневшими от времени шрамами лицо. Склонив почтенно голову, он сказал:

– Подданный Вэй Хань приветствует ваше высочество.

Дернулась штора, и из повозки спокойно вышел молодой господин в светлых одеждах простолюдина. Волосы его были убраны под скромную корону.

– Генерал, прошу, встаньте. – Высокий наследный принц качнул рукой, шелохнулся на ветру длинный рукав.

Солнце слепило глаза, с крон деревьев взлетела стайка птиц. Несколько листочков задержались в его черных волосах.

Подняв глаза к вершинам леса, он слегка улыбнулся и сказал:

– В столице прекрасная пора. Неудивительно, что отец-император просил меня вернуться, чтобы насладиться весенними пейзажами.

Вэй Хань встал и посмотрел на нежную улыбку на прекрасном нефритовом лице молодого наследника. Как же быстро летит время. Совсем недавно в императорской гробнице свой покой нашла женщина, чья кровь текла в его жилах. Казалось, не успел и глазом моргнуть, а малыш из пеленок уже возмужал и стоит перед тобой. Красив, с достоинством, присущим небесной династии, сокрытом в каждом его слове, в каждой улыбке.

– Верно, в это время здесь очень хорошо. Императору тоже нравятся пейзажи на переправе Цзычуань. – Всегда суровый Вэй Хань улыбнулся. Выдержав паузу, он сказал: – Император ждет ваше высочество с той стороны моста.

Наследник ошеломленно посмотрел на генерала.

– Отец-император здесь?

Вэй Хань отметил, что наследник престола умен не по годам и уже изо всех сил старается скрыть под маской хладнокровия вспыхнувшее в его сердце волнение.

– Отвечаю вашему высочеству: император прибыл лично ранним утром и уже давно ожидает на переправе. – Обычно Вэй Хань был немногословен, но, увидев счастливое выражение лица наследника престола, невольно заболтался. – У императора есть давнишняя привычка тайно выезжать на природу под чужой личиной, особенно ему нравятся прогулки у моста Цзычуань. Его высочество нечасто возвращается в столицу этой дорогой, а потому презренный слуга прибыл, чтобы лично приветствовать ваше высочество.

Вот куда из года в год выезжал отец-император – сюда. Это очень удивило наследника. Пусть пейзажи здесь были в самом деле прекрасны, но в них не было ничего особенного. Он прекрасно знал, что его отец-император во время военных походов видел места куда более прекрасные.

В Поднебесной знали, что наследник престола занимался инспекторским осмотром пограничных земель и в эти дни должен был вернуться в столицу. Но мало кто знал, что больше месяца назад он получил указание отправиться в Цзяннань и тайно посетить Хуэйчжоу. После долгой дороги он был готов вернуться домой.

Император – это не только глава Поднебесной, он еще и отец – строгий, но милосердный. Вот только наследный принц Сяо Юньшо очень завидовал своей сестре Юньнин, которая буквально купалась в любви отца. Его же, как наследника престола, воспитывали в строгости. У него с отцом были отношения не как «отец – сын», а как «государь – министр». Отцовская любовь для него была роскошью. Осенью прошлого года император отправил его на охоту на северную границу. Наследный принц провел самую суровую зиму в своей жизни на невероятно холодных северных землях. Только тогда он понял, как его отцу-императору было непросто во время Северного похода. Тогда он решил, что хочет быть как отец-император, и со всем усердием принялся оттачивать свой характер и силу воли. В начале весны в Северном Синьцзяне тает снег, растет трава, и залитая светом Поднебесная снова пышет красотой. Тантан-гунчжу в мужских одеждах северных народностей свободно бродила по северной пустыне. Свободная, вне стен гарема мужа, не подверженная влиянию отца-императора, под покровительством любимого цзюфу – Цзянся-вана. Убедившись, что его сестренка счастлива, он, получив высочайший указ, отправился на юг, чтобы вернуться в столицу не позднее начала лета.

Он никогда даже подумать не мог, что отец-император приедет, чтобы лично встретить его.

Сяо Юньшо мгновенно вскочил на коня и поскакал к мосту.

Стремительно приближался стук копыт, и вскоре на мосту Цзычуань показался конь. Рукава всадника колыхались на ветру, он выглядел как летящий на драконе небожитель. Прислонившийся к косяку старик Чжун вытянул шею, потер глаза дрожащей рукой и остолбенел – он глазам своим не верил: неужели это и в самом деле наследный принц?

Оказывается, есть еще на этом свете столь поразительные натуры.

Оказавшись на другом конце моста, юноша спрыгнул с коня.

Стоявший на мосту гость в черном смотрел вдаль. И только когда молодой человек подошел ближе, он кивнул и улыбнулся.

Оправив одежды, юноша опустился на колени, склонил голову и выразительно сказал:

– Приветствую отца!

Повисла тишина. Под мостом журчала вода, мягкий солнечный свет обрамлял плечи отца золотым сиянием.

Не поднимая глаз, он увидел знакомые одежды и деревянные сандалии. Умеренность и простота – вот уже сколько лет.

– Не нужно церемониться.

Отец протянул руку и помог сыну встать – казалось, силой своих рук он был способен сдвинуть горы. В руке его была сосредоточена вся власть над Поднебесной. Но ладонь его была теплой.

Сяо Юньшо встал и почувствовал, как глубокий взгляд отца задержался на его лице. Подняв глаза, наследник отметил новые серебряные нити в волосах императора.

Седовласый старик, опираясь на свою палку, шатаясь, проковылял к императору, улыбаясь во весь беззубый рот.

– Дождались наконец! А молодой господин-то в самом деле – талантливый юноша!

– Лао-чжан перехваливает. – Отец-император редко бывает настолько дружелюбным. – Лао-чжан, позвольте затруднить просьбой – сегодня такой редкий день, а отец и сын давно не выпивали вместе.

– Хорошо, хорошо! – Старик радостно закивал, затем, шатаясь, развернулся и поковылял обратно. – Точно! У меня же в погребе есть еще отличное выдержанное вино! Как раз для столь уважаемых гостей! Вы же не возражаете, если его для вас откроет деревенщина, который и мира-то не видел?

Отец-император громко засмеялся.

– Старик, ах старик, так все эти годы ты не хотел давать мне хорошего вина?

Опираясь на палку, старик снова заулыбался.

– Господин, не обижайтесь на невежественного старика, это вино я для себя сохранил! Чтобы я в одиночестве наслаждался им, когда лавка моя закроется. Все мы знаем: старость никого не щадит. Боюсь, что в будущем году мне больше некому будет рассказывать о мосте Цзычуань. Да и слушали меня только вы. Только вы хотели услышать эту историю… С возрастом люди теряют не только зубы, но и память. Лишь вино становится более ароматным.

Старик вздохнул.

Через какое-то время император вздохнул и пробормотал:

– Как я мог забыть…

Старые друзья, которые столько лет были вместе, наконец, прощались. Не будет больше вина у старика. И никто больше не расскажет о мосте Цзычуань.

– Хорошо. Сегодня отец и сын разопьют твое вино, – с улыбкой сказал император. – Чэ-эр, приведи коня старику.

Слуги уже приготовили коня.

Сяо Юньшо исполнил просьбу отца, а отец помог старику сесть в седло. Погладив коня по гриве, он сказал:

– Лао-чжан, прошу, расскажи свою историю молодому господину.

Старик Чжун с улыбкой согласился.

По пути к фермерскому домику в горах старик рассказал Сяо Юньшо, как по этому мосту когда-то проходили Юйчжан-ванфэй и Цзянся-ван.

А одинокий всадник в черно-красных одеждах уже ушел далеко вперед.

Издалека в небо вился пар от приготовления пищи. За бамбуковой изгородью спрятался старый запущенный колодец, а подле него – три лачуги с соломенными крышами. Росли на полях дикие цветы, а у дверей лаяла шиба-ину.

Дом старика Чжуна стоял в уединенном месте у подножия горы, в окружении зеленого бамбука.

Услышав лай собаки, из дома выбежала девушка. Увидев гостей, она торопливо отступила, опустив голову.

Увидев невестку, старик приказал приготовить еды и дóлжно принять гостей.

В глазах Сяо Юньшо дворик этого скромного пристанища обладал всем очарованием гор и природы, хотя само убранство было выполнено уж слишком грубо. Поначалу он не понимал, что тут могло привлечь отца-императора. Но когда он ступил в сад, то не мог скрыть своего восторга, внимательно рассматривая убранство, жернова, колодец, сани.

Никто никогда не видел в таком воодушевлении героя, талантливого и храброго императора, который прошел не одну войну. Возможно, подобного не довелось даже старшей сестре… И вдруг Сяо Юньшо вспомнил о почившей в столь раннем возрасте матери. Он невольно задался вопросом: видела ли матушка отца-императора таким воодушевленным?

– Где Вэй Хань? – Заложив руки за спину и встав под карнизом, спросил отец.

Ожидавший снаружи генерал вошел и сказал:

– Ваше величество, подданный здесь.

– Погляди на эту крышу. – Отец-император поднял руку и указал на соломенную крышу. Похоже, она несколько обвалилась.

– Ваше величество… – Вэй Хань застыл от удивления, лицо его переменилось – он смутился настолько, что, казалось, вот-вот лишится чувств.

Достойнейший из достойнейших, генерал Вэй, совершавший великие ратные подвиги, обладающий превосходными навыками в боевых искусствах… не мог починить крышу.

Отец-император пристально посмотрел на него и сказал:

– Ну так что? Хочешь, чтобы мы научили тебя?

Сяо Юньшо сдержал смех и кашлянул в кулак, напомнив отцу-императору, что не стоит лишний раз говорить о себе императорское «мы».

Старик Чжун пропустил все это мимо ушей и спокойно сказал:

– Не беда, не нужно тревожиться, ерунда все это. Сын наш вернется и займется.

Однако Вэй Хань не смел протестовать и повиновался приказу. Созвав всех сопровождающих императора, он пошел чинить крышу.

Старик Чжун, опираясь на палку, поковылял за генералом, чтобы показать, где проблема.

Заложив руки за спину и нахмурив брови, отец-император внимательно наблюдал за происходящим.

Сяо Юньшо тихо спросил:

– Отец-император, а вы в самом деле знаете, как сделать это?

– Что? – Отец удивленно посмотрел на сына.

Сяо Юньшо кивнул в сторону крыши.

– То, чему вы хотели научить его.

Отец хмыкнул и молча отвел взгляд.

Разумеется, он не умел чинить крыши. Отец-император, который мог одним махом смести тысячную армию врага, не смог бы починить крохотную лачугу.

Сяо Юньшо подавил улыбку – уголки его губ мягко дрогнули.

– Если хочешь смеяться – смейся, – не оглядываясь, сказал отец-император.

Не успел Сяо Юньшо сказать: «Эр-чэнь осознал свою ошибку», как вдруг не сдержался и рассмеялся во весь голос.

Ему никак не удавалось остановиться. Рассмеявшись, он взглянул на суровый профиль отца, но в ту же секунду его губы тронула теплая улыбка.

Давно он так не смеялся перед отцом-императором. Стоило ему повзрослеть, как рядом с отцом-императором он всегда становился покорным наследником престола. И не было больше рядом матери, которая всегда ласково звала его «Чэ-эр».

– Ты так похож на нее, когда смеешься, – спокойно сказал отец-император.

Сяо Юньшо опустил взгляд.

– Цзюфу говорил, что лицо мое – как у му-хоу, а вот характер – как у старшей сестры.

Отец-император улыбнулся.

– Это нормально.

Упомянув свою сестру Юньнин, Сяо Юньшо вскинул брови и сказал:

– В тот день моя сестра была одета в красное платье и скакала верхом вместе с наследником из рода Хэлань. Тогда он хотел схитрить и обмануть ее, а она так разозлилась, что ударила его плетью, да с такой силой, что тот с лошади упал. Цзюфу рассмеялся и сказал, что когда-то у му-хоу тоже была пара человек, которые обидели ее. Ну их и выпороли на глазах вдовствующей императрицы.

– Он заслужил это. Варвар Хэлань до сих пор пытается просить руки и сердца моей дочери. – Отец холодно фыркнул. – Получить плетью – еще ерунда. Со своим нравом А-У могла…

Голос отца затих, и император так и не закончил свою фразу.

Он редко называл свою возлюбленную так при посторонних.

Сяо Юньшо слабо улыбнулся и сказал:

– Сестра очень скучает по отцу-императору и просила передать привет.

– С чего бы ей скучать? В ее власти необъятное небо и великолепные просторы. Она может путешествовать куда хочет и делать что хочет – к чему ей думать о каком-то неинтересном старике? – Он в самом деле говорил как самый обычный старик, который лишь самую малость злился на своих детей.

Сяо Юньшо улыбнулся. Выдержав паузу, Сяо Ци совершенно спокойно спросил:

– Как поживает Цзянся-ван?

Он спросил о нем как о Цзянся-ване, а не как о цзюфу. Сердце Сяо Юньшо замерло в груди.

– Цзянся-ван и царица Кунду живут в здравии на Северном Синьцзяне – мир, боевой дух армии крепок, – ответил Сяо Юньшо. – Только с наступлением зимы Цзянся-вану нездоровится – он тяжело переносит холода, а они на севере суровые.

– Думал ли он вернуться домой? – многозначительно спросил отец-император.

Сяо Юньшо задумался. Он не собирался врать отцу-императору. Поразмыслив немного, он сказал:

– Я никогда не слышал, чтобы цзюфу говорил о таком… Пусть из Цзяннани часто приезжали гонцы, цзюфу никогда не отвечал на письма.

Отец-император рассеянно улыбнулся.

– Цзюфу не волнуют посторонние дела. Он живет затворником, даже с родственниками предпочитает не видеться, – Сяо Юньшо старательно подбирал слова.

– Он очень умен и мудр. В семье Ван немало мудрецов. – Отец-император улыбнулся и тихо вздохнул. – Сменились три сильнейшие династии, не просто так ни одна из них не пришла в упадок.

Сяо Юньшо задумался над этими словами и взглянул на Вэй Ханя вдалеке, на меч на его поясе. Вдруг он вспомнил, как его учитель сказал ему когда-то, что чем ближе к императорской власти, тем опаснее становится жизнь.

Глупец ли оказался в опасности или смельчак, а может, мудрец, на протяжении сотен лет ближе всего к императорской власти был род Ван. Не в тесноте, но и невдалеке. Род этот укоренился в императорском роде, и теперь родственников из рода Ван можно было встретить во всей Поднебесной.

Смена династии подобна лезвию меча – оно затупляется, но со временем снова становится острым. И меч этот всегда в руках правящей династии. Независимо от того, кто держит меч, он всегда будет нужен, чтобы можно было защитить себя от надвигающейся опасности.

И меч этот всегда в руках рода Ван.

Но сердце наследного принца сжималось в тревоге, а он не понимал, в чем дело. Почему род Ван, имея настолько огромную власть и влияние, не доминирует в Поднебесной?

Очевидно, что отец-император боялся семьи жены, потому и отправил цзюфу на северную границу. Но зачем он доверил ему столько войск?

Увидев замешательство в глазах сына, отец улыбнулся и сказал:

– Ты еще молод. Посидишь век на Драконьем троне, как мы, все поймешь.

– Эр-чэнь в ужасе…

– Чего ты боишься? Я тоже человек. Императором быть непросто любому человеку. – Он усмехнулся. – Что я чувствую, когда говорю о себе «мы»? Я – это я. Мы – это мы. Я – верховный правитель Поднебесной, но я – один. Вдовец. Ступишь на этот путь – дороги назад уже не будет. И моим потомкам суждено будет ступать по нему.

Сяо Юньшо растерянно посмотрел на отца – сердце его замерло и медленно начало наливаться пугающим холодом.

– Высоко могут подняться только те, у кого нет другой дороги назад. – Лицо отца-императора было темным, как стоячая вода. Спокойным, как безмолвная гладь. – Но у рода Ван все по-другому. У них есть пути отступления. Влиятельный дом становится таким не потому, что у них высокое положение в народе и огромная власть в руках, а потому, что люди эти способны равнодушно принимать как славу, так и позор. В наш век твои му-хоу и цзюфу – самые мудрые люди во всей Поднебесной. Когда Цзянся-ван покинул столицу и отправился на северную границу, он больше не мог вмешиваться в дела двора, но мы доверили ему огромное войско. Это – негласное соглашение между мной и семьей Ван.

Сяо Юньшо внимательно слушал, опустив голову. Мысли в его голове были подобны бурному приливу. Его цзюфу мог быть прекрасным канцлером, но отец-император отправил его на Северный Синьцзян. В его руках было огромное войско и непоколебимое, совершенное доверие отца-императора.

В течение многих лет отец-император продвигал ханьцев, но при этом никогда не принижал детей влиятельных семей. Он мог полагаться только на род Ван, пусть с ними у него и не было идеальных отношений.

Временами больше всего вреда приносили простолюдины и первыми под удар попадали именно влиятельные дома.

Если бы род Ван был первым в Поднебесной, будучи у власти, род этот неизбежно страдал бы от постоянных нападок.

Сложно было судить, глядя на то, какой крепкой была любовь между отцом-императором и му-хоу. Вдруг в застывшем сердце в груди наследника престола вспыхнула нежная девичья улыбка – лицо светлое, а на щеках ямочки. Это была дочь из рода Хуань – чиста, как родниковая вода. Прекрасна, как весна.

Если бы она стала женой наследника престола и ступила в Восточный дворец, сколько еще улыбок она могла бы подарить.

– На сей раз мы просим тебя отправиться в Северный Синьцзян. Твой цзюфу знает о нашем намерении.

Голос отца-императора вывел Сяо Юньшо из размы-шлений.

Взглянув на сына, он медленно сказал:

– Пока мы живы, род Ван будет первой в Поднебесной, богатейшей и знатной семьей. Если мы не обманем ожиданий твоей му-хоу, в будущем Цзянся-ван не подведет тебя.

В широко раскрытых глазах юноши вспыхнул свет.

Голос отца-императора звучал глубоко, а тонкие губы тронула редкая улыбка.

– Что будет потом – известно лишь небу. Но сила человека неизмерима. Одно уменьшается, другое растет – споры между хозяином Поднебесной и влиятельными родами неизбежны. В наших руках могут быть десятилетия мира и спокойствия, но в руках наших потомков будет контроль над другими родами. Если род Ван исчезнет, споры не закончатся никогда. Поднебесная должна быть в руках одной семьи. Ради мира. Ради народа. Если начать медлить с женитьбой наследника престола, неизбежно начнутся разногласия между сановниками, гонка за право быть первым. Эти высокомерные семьи должны потерпеть сокрушительную неудачу, а затем они смогут вернуть былую славу под твоей милостью. Только так они будут подчиняться будущему императору.

У отца-императора были благие намерения.

Глядя на серебро прядей на висках отца, Сяо Юньшо умерил рвущееся наружу сердце и поджал уголки губ.

Сейчас он как никогда походил на своего отца.

– Чэ-эр, ты должен запомнить все, что я сказал тебе сегодня… – Отец редко называл своего сына именно так. Нежность в его взгляде сменилась привычной строгостью. – Род Ван стоит во главе Поднебесной и служит императору. Даже мы должны опуститься перед величием этого рода. Несмотря на это, мы по-прежнему доверяем им. Генерал убивает врага, только если выйдет в авангард. Восставший против генерала умрет. Только так становятся воинами. Государь смотрит на мир с высочайшего пика. Если он не будет жаден, если ничего не будет бояться, его убьют. Если тебе преграждает дорогу злая собака, срази ее. Если свирепый тигр – приручи его. Ты должен помнить – искусство быть императором кроется не в том, как избавляться от противников, а в том, как управлять людьми.

Сяо Юньшо поморщился и затаил дыхание – перед его глазами будто поплыли величественные облака, тысячи ли гор, а воды безграничных рек беззвучно несли слова его отца.

Опустив голову, Сяо Ци сказал:

– Эр-чэнь, помни. Если можешь совершенствовать личные качества и поддерживать порядок в семье, тогда сможешь поддерживать порядок в стране и мир в Поднебесной. – Редко отцу и сыну удается поговорить о таком.

Крышу починили, а невестка подала на каменный стол высушенную на воздухе оленину. Следом она принесла чарки для вина.

В погребе гостей ждал старый винный кувшин. Когда его вскрыли, аромат разлился по всему саду – казалось, что от аромата этого опьянели деревья и цветы. Люди же были на седьмом небе от счастья.

Сяо Юньшо, который в меру возраста совершенно не разбирался в вине, вдохнул сладкий аромат, смешанный с горным бризом, и опьянел до того, как терпкий напиток коснулся его языка.

Вдруг отец-император схватил винный кувшин и бросил его прямо в Вэй Ханя.

– Иди сюда, будем выпивать вместе!

Вэй Хань поймал кувшин, подошел к столу и принялся разливать напиток. Но Сяо Юньшо отобрал кувшин из его рук.

– Дай я. – И наполнил чарку отца.

Четыре наполненные чарки подняты, и в лучах заходящего солнца заплескалось терпкое вино.

Отец осушил чарку за раз, а следом за ним и сын.

Старик Чжун похлопал Сяо Юньшо по плечу и сказал:

– А молодой господин-то смыслит в хорошем вине!

Заметив, что в чарке отца не осталось и капли, наследник увидел, что лицо отца было непоколебимо спокойным, как и всегда.

Сяо Юньшо улыбнулся, почувствовав на себе мимолетный одобрительный взгляд отца, и сердце его зашлось от радости.

– У деревенского простака нет особой еды для таких больших гостей. Но давайте отведаем оленины! Я своими собственными руками поймал этого оленя!

Старик потянулся к оленине палочками, но не сразу заметил, что оленина не порезана. Он тут же позвал невестку и отругал за неуважение к гостям.

– Ничего страшного. Лао-чжан, давайте я порежу.

Отец-император улыбнулся и достал кинжал, который всегда носил с собой. Холодный ветер коснулся его густых бровей. Когда лезвие коснулось жесткой оленины, отец уверенно отрезал ровные кусочек за кусочком.

Старик Чжун потрясенно наблюдал.

Восторженно взвесив кинжал на ладони, отец убрал его и вздохнул с улыбкой.

– Я второй раз в жизни режу этим кинжалом мясо.

Раньше кинжал этот носила императрица, но теперь он снова был у Сяо Ци. Сяо Юньшо, улыбаясь, спросил:

– Осмелюсь спросить отца, а когда был первый раз?

Отец же, не поднимая глаз, ответил:

– Не в этот раз.

Невестка семьи Чжун с покрасневшим лицом растерянно стояла рядом. Извинившись, она сказала:

– Лекарство для матушки закипело. Я засуетилась и не позаботилась о мясе…

Густые брови отца-императора слегка нахмурились.

– Лао-чжан, неужели уважаемая госпожа тоже дома?

Старик Чжун кивнул и ответил со вздохом:

– Дома, дома. У нее глаза болят, а потому и не вышла принять гостей. Не взыщите.

Сяо Ци отставил чарку с вином.

– Лао-чжан, что за вздор? На столе есть вино и мясо, как можно есть и пить без хозяйки? Уважаемая госпожа, прошу, выходите!

Старик Чжун нерешительно сказал:

– Иди помоги матушке одеться. Тут ветрено.

Сяо Юньшо привык слышать такие наставления, но он все равно удивился. Глядя на отца, он заметил, что тот слегка опустил голову. Пошатываясь, показалась старая супруга старика, ее под руку поддерживала невестка.

Старуха с лохматыми седыми волосами, морщинистым лицом и пеленой в глазах обшарила стол и медленно села. Деревенская женщина не знала правил этикета, а потому мало что говорила.

Невестка помогла ей съесть немного мяса. Старушка опустила голову и медленно жевала – в уголках ее рта виднелись капельки слюны.

Старик Чжун повернулся к ней, поднял дрожащую руку и утер остаток еды со рта своей жены, медленно растягивая губы в улыбке.

– В былые времена я много работал, а она носила мне еду. Теперь, когда мы совсем состарились, все поменялось.

Сжимая чарку в руках, отец-император не шелохнулся. Мягко улыбнувшись, он сказал:

– Лао-чжан, как тебе повезло.

Сяо Юньшо уловил в голосе отца печаль.

– Это большое счастье, когда супруги с самой молодости вместе всю жизнь, – старик Чжун покачал головой и рассмеялся.

– С тобой мы выпьем вдвоем вина, пусть будет старость у нас одна[229], – пробормотал отец строку из песни «Жена сказала: “Петух пропел”», глядя на седовласых стариков. Сердце его снедала печаль.

Выпив уже половину кувшина, старик Чжун совсем не опьянел.

Отец отставил чарку и приказал Вэй Ханю снова ее наполнить.

Вэй Хань нерешительно застыл, и в итоге отец просто вырвал кувшин из его рук.

– Чэ-эр, выпьешь с нами.

Забрав кувшин, отец, не оглядываясь, направился к дому, приказав никому за ним не идти. Ступая по горной тропинке, он долго шел вперед, пока тропинка не закончилась, а перед ним не заискрилась вода скромного пруда, потянутого ряской и увядшей листвой.

Вокруг никого не было, птицы взмыли в небо.

Отец-император сел на большой камень, поднял голову и молча сделал несколько больших глотков. Следом он бросил кувшин в руки сына. Сяо Юньшо поймал кувшин и сделал из горлышка большой глоток. Он впервые в жизни пил таким образом, поэтому несколько капель упало на его одежду.

Вино – лучший способ развеять горе. Колышется ветром лес, и звук этот похож на волны.

– Мы больше никогда не придем к мосту Цзычуань, чтобы испить вина. – Пустой кувшин, ударившись о воду, начал тонуть в пруду. Медленно на него натягивалась ряска. – А старик этот еще и заставил нас позавидовать ему!

Отец-император громко рассмеялся. Смех его эхом разнесся по горам и лесам. Но в голосе его все еще слышалась печаль.

Сяо Юньшо улыбнулся.

– Если отец-император захочет выпить, эр-чэнь готов составить компанию, в каком бы конце мира ни находился.

Отец посмотрел на сына, взгляд его слегка затуманился.

– В каком бы конце мира ни находился… Дунхай безбрежен, Западная Шу опасна, нежный ветер на юге Юньнани… Да… Чэ-эр еще с нами…

Сяо Юньшо не понимал, о чем бормочет его пьяный отец. Иногда тот смеялся – пугающе, как безумец. Император лег на большой камень и закрыл глаза.

– Тут холодно и уже поздно. Отцу-императору пора возвращаться во дворец.

Тот отмахнулся.

– Не шуми, мы устали.

Дыхание его стало ровным, и, похоже, император так и заснул.

Глядя на спящего отца, Сяо Юньшо снял накидку и осторожно укрыл его, а затем лег рядом. Хорошо знакомое дыхание, дыхание отца, окутало его.

Ветер стал теплее, медленно плыли по небу облака. Не было во всей Поднебесной места, где было спокойнее, чем здесь. Не было момента более мирного, чем сейчас.

Слушая ровное дыхание и бормотание отца, Сяо Юньшо понял, что тому, наверное, что-то снится. Юноша закрыл глаза, желая узнать, что же снится отцу-императору.

Медленно опускались с гор сумерки, рассеялись золотые искры заходящего солнца по зеленым кронам. Дул в лицо вечерний ветер – он словно напевал только ему ведомые мотивы. Словно чей-то мягкий голос доносился издалека, сквозь время. Старая песня раздавалась со стороны лачуги.

– Отец-император, послушай…

Сяо Юньшо хотел разбудить отца, но, подняв глаза, увидел перед собой высокую фигуру в одеждах с развевающимися рукавами. Это был не его отец.

Вдруг отец поднялся и погнался за человеком до самого дворика семьи Чжун, за бамбуковый забор. Сяо Юньшо бросился следом.

Отец толкнул бамбуковую дверь и крикнул:

– А-У! А-У!

И из-за двери вышла императрица в совершенно простых одеждах. Улыбка ее была нежнее шелка, лицо заметно постарело, а на висках искрилась седина.

Отец шагнул вперед и взял ее за руку.

Она медленно подняла руку и смахнула упавший на плечо отца лист.

В этом сне две фигуры слились на глазах Сяо Юньшо, он не мог больше отличить – где был отец-император, а где его мать-императрица. Они были подобны летящему дракону, с грацией встревоженного лебедя, метнувшегося в горную дымку и скрывшегося среди вершин. Наконец они были вместе. Теперь они здесь и повсюду, среди рек и гор.