Медленно накатывали сумерки, но за окнами уже стемнело. Я и не заметила, как пошел дождь. Вечерний дождь и ночной ветер принесли с собой со стороны дворцовых ворот терпкий запах горящего соснового масла. Я видела, как слабое пламя замерцало, а затем погасло и густой дым запетлял к небу, куполом раскинувшемуся над величественным дворцом.

Наклонившись к Юйсю, стоявшей передо мной на коленях, я спокойно сказала:

– Ты останешься здесь. Кормилица присмотрит за детьми. Я не дам твоих родных в обиду.

Сказав это, я развернулась и пошла к двери.

– Я хочу еще разок взглянуть на него! – Юйсю выпрямила спину. – Ванфэй, прошу, позвольте мне подойти к дворцу, чтобы я могла издалека взглянуть на него!

Я остановилась, но головы не повернула. Она знала, что совсем скоро смерть разлучит их.

– Живи в радости. Ради своих детей. У тебя еще вся жизнь впереди, – ответила я, а затем с огромным трудом, но решительно добавила: – Он никогда не любил тебя. Он даже за наложницами не умеет ухаживать. Еще он посмел пленить тебя! Такой мужчина не стоит твоих слез!

Повисла тишина. Вдруг Юйсю громко рассмеялась.

– Не стоит? Ванфэй, скажите тогда, чего он стоит?

Я нахмурилась. Не желая больше ничего слышать, я пошла на выход.

– Неужто ван-е не жесток? Чего стоит мужчина, который бросает свою женщину в такие неспокойные времена?

Этот вопрос пронзил мое сердце, как стрела.

Продолжая стоять на коленях, она подняла голову и печально взглянула на меня. Человек, который был рядом почти десять лет, как никто другой, знал обо всех моих недостатках. Он знал, какими словами можно меня ранить.

Я посмотрела на нее. Холод медленно и мучительно разливался в груди. Если бы я услышала такие слова раньше, то, наверное, удивилась бы. Вот только я уже не та хрупкая А-У, которой была раньше.

– Именно потому я замужем за Сяо Ци. Он смелый и умеет рисковать. И он не боится отпустить меня в самое сердце бури. – Я смотрела на нее и улыбалась. – И именно поэтому он женился на Ван Сюань и осмелился разыграть со мной эту партию. Мы любим друг друга, поэтому мы – муж и жена, – спокойно сказала я. – На пути к господству мы – близкие товарищи и готовы сражаться плечом к плечу. Во времена великого спокойствия я буду растирать для него тушь до самого приятного аромата. В смутные времена я готова ради него продираться сквозь заросли терновника и срубать колючие кусты. Если я для него – лишь красавица из роскошных чертогов, тогда он не знает настоящую меня. Не понимает меня. Тогда это не тот Сяо Ци, который всецело будет верить мне. Я даже не встану рядом с таким человеком!

Юйсю пораженно уставилась на меня. Меня саму удивили собственные слова. Если бы я не думала об этом, я бы не выпалила эти слова в минуту гнева.

На пути к господству… господству… Сяо Ци – не единственный, кто желал такой власти. Верно. Мой муж должен быть не только самым могущественным, но и самым благородным человеком в мире. Он сможет подчинить мир. Покорить меня. А я – покорить его. Это – вырезанные на костях амбиции, о которых я никогда не решилась бы сказать вслух. Эти амбиции текли в моих жилах. Слова эти отпечатаны на моем сердце. И именно сегодня я наконец могу сказать об этом вслух. Мне не нужно обманывать себя и других.

Какой бы опасной ни была эта партия, я никогда не сомневалась в намерениях и искренности Сяо Ци. Я даже не думала об этом. Временами, когда приходилось принимать серьезные решения, мы даже ругались, не доверяли друг другу. Но за последние годы, после всего, что пережили, мы наконец стали больше заботиться друг о друге и полностью доверять друг другу. Мы преодолели тысячи опасных вершин. Если мы не сбросим камни с наших сердец, как мы преодолеем последнюю вершину?

В этой партии мы продолжали использовать людей, как игральные камешки. Мы обманывали их. Мы прошли через ветра и иней, пережили страшную смуту, весь путь мы проливали кровавые слезы, мы ступали по чужим костям и теперь неразделимы. Мы – единое целое. Сердца наши бились в унисон, мы ценили друг друга, любили, уважали. У него была я, а он был у меня. Большего нам и не нужно.

На своих плечах он нес мир, семью и родину. Мне не суждено быть мужчиной, который ждет свою жену, сидя у окна. Мне не суждено быть женщиной, которая не выходит из женской части дома и не интересуется заурядными мирскими делами. Мы приняли решение. Мы выбрали друг друга. И все, что нам остается, – это идти вперед, сквозь ветра и иней.

Когда я развернулась и ушла, двери дворца захлопнулись прямо за моей спиной. За ними осталась Юйсю с перепуганными и грустными глазами. Ночь давно вступила в свои права, лил дождь. Затянув накидку, я даже не потрудилась напомнить стражникам поднять надо мной зонтик и поспешно забралась на стену дворца.

Повстанцы уже окружили дворец. За воротами дворца выстроились солдаты и кавалеристы. Тетивы стрел натянуты, мечи обнажены. Я видела острые концы копий и алебард. В воздухе витал запах горящего соснового масла от множества зажженных факелов. Вэй Хань и Пан Гуй узнали, где я, и бросились ко мне. Подавив улыбку, я спокойно сказала:

– Спасибо вам обоим за ваши труды.

Они оба оставались непоколебимо спокойны. В городе шла война, врагов было много, а нас – слишком мало. В такой ситуации самое важное – успокоить и умилостивить сердца людей.

Подойдя к краю стены, я окинула дворцы взглядом. Солдат передо мной тут же вышел вперед, чтобы остановить меня.

– Ванфэй, осторожно!

На вид этому солдату было всего восемнадцать или девятнадцать лет. Взглянув на него, я улыбнулась.

– Все в порядке, не бойся.

Солдат с густыми бровями и большими глазами вдруг покраснел. Он открыл рот, но ничего не сказал, лишь тяжело кивнул.

Вэй Хань громко рассмеялся, подошел к нему и хлопнул его по плечу.

– Мальчишка, ты ведь никогда по-настоящему и не сражался, да? Что это сейчас было такое? Если ты испугался женщины, как нам, сильным и крепким мужчинам, сейчас сражаться, а?

Солдаты разразились смехом. Напряженная атмосфера ненадолго рассеялась благодаря их улыбкам, а на молодых и решительных лицах тревога сменилась теплотой.

Я улыбнулась Вэй Ханю, кивнула и отошла в тихое место. Вэй Хань и Пан Гуй последовали за мной. Первый перестал улыбаться, а второй, как и всегда, хранил молчание – я заметила словно вырезанные ножом морщинки в уголках его губ.

Покосившись на повстанческий строй, я тихо спросила:

– Сун Хуайэнь окружил дворец и больше ничего не произошло?

– Да, больше он ничего не предпринял. У меня это вызывает смешанные чувства, – холодно сказал Вэй Хань, скрестив руки на груди. – Хорошая новость в том, что он боится силы наших войск, поэтому не решается на опрометчивый шаг. Что беспокоит – так это то, что ночь становится темнее. Я боюсь, что он решил втайне напасть под покровом ночи.

Я кивнула.

– Сегодня действительно непредсказуемая ночь. Будьте осторожны.

– Ванфэй, – вдруг обратился Пан Гуй. – Мы можем привязать родственников господина Суна – от детей до стариков – к городской стене. Напугаем его. Он бросил бы камень в крысу, да побоится перебить посуду [161].

Я нахмурилась и молча отвернулась.

– В словах командира Пана есть смысл. Перед лицом сильного врага не нужно быть милосердными с женщинами! – Голос Вэй Ханя был тверже камня.

Они связали пожилую мать Сун Хуайэня и троих детей и привязали к городской стене. Выглядело это в самом деле жестоко и, возможно, поможет на время сдержать Сун Хуайэня.

– Это действительно так необходимо? – не оборачиваясь и слегка улыбнувшись, спросила я. – Вы же только что сказали, что он боится наших войск. Быть может, это более эффективно, чем такие методы?

Вэй Хань удивленно сказал:

– Войска на востоке заняли выжидательную позицию. Быть может, они ждут нужного момента. Но, я уверен, долго они ждать не станут.

Я посмотрела на него и слабо улыбнулась.

– Ты говоришь о войсках в лагере на востоке?

– Подчиненный глуп и не понимает, что ванфэй имеет в виду.

Я увидела в его глазах тень едва заметного удивления. Глядя ему прямо в глаза, я сказала:

– Неудивительно, почему ван-е так тебе доверяет. Этот голос, мысли, преданность. Ван Сюань в восторге.

Вэй Хань молча опустил голову.

– Если есть причины, по которым ты не можешь ответить на мой вопрос, – я больше не буду спрашивать. – Затем я обернулась к Пан Гую. – Командир Пан, пожалуйста, отведите людей во дворец. Постарайтесь не упустить ничего важного.

– Есть!

Больше ничего не сказав, Пан Гуй немедленно развернулся и ушел.

Вэй Хань тихо вздохнул. В его глубоких, темных глазах под железной маской мерцали искры.

– Ванфэй, прошу, простите меня. Я не подозреваю командира Пана. Это лишь вопрос конфиденциальности. Подчиненный получил приказ, что может передавать информацию только ван-е и…

– Я все понимаю, тебе не нужно оправдываться.

Я слегка улыбнулась. А он, посмотрев на меня, сказал:

– За исключением ван-е, Вэй-моу [162] никогда не восхищался людьми. Но сейчас Вэй-моу должен сказать, что искренне восхищается ванфэй!

Я снова улыбнулась и спокойно посмотрела на него. И Вэй Хань продолжил:

– Ван-е приказал подчиненному присматривать за столицей. О деле рода Ху подчиненный тайно доложил ван-е.

Огромный камень упал с моего сердца. Вздохнув, я сказала:

– Очевидно, если вы сообщили мне о подозрениях в смерти Ху Гуанъюаня, значит, об этом узнал и ван-е. Если моя догадка верна, Ху Гуанъюань с самого начала попал в ловушку Сун Хуайэня, который лишь воспользовался возможностью, чтобы избавиться от него, затем доложил обо всем императрице, из-за чего у императора в отношении меня сложилось неправильное впечатление. Он внес между нами раздор. Так и появился тот тайный указ кровью на одежде?

Вэй Хань молча кивнул.

Я вздохнула.

– В тот день он тайно помог служанке бежать из дворца Чжаоян. Вы повели железную гвардию за перевал Линьлян, перехватили беглянку и убили людей императрицы. Мало кто знал, что Сун Хуайэнь «в темноте пробрался в Чэньцан [163]». Он отправил преданных ему людей в Северный Синьцзян, чтобы они обо всем доложили Ху Гуанле.

У Вэй Ханя вспыхнуло лицо.

– В тот день я только думал о том, что Сун Хуайэнь убил Ху Гуанъюаня, чтобы отомстить за себя и подставить род Ху. Я никогда не думал, что он настолько осмелеет, чтобы использовать императрицу для заговора против командира Ху, тем самым поставив жизнь ван-е под угрозу!

Я глубоко вздохнула и замолкла.

Ради славы ли – неважно ради чего – Сун Хуайэнь давно думал об убийстве Сяо Ци. Сяо Ци устранил Ху Гуанле – это было лишь маленькое препятствие на пути заговора Сун Хуайэня.

Глядя на северное небо, я спокойно сказала:

– Я думаю, что ван-е сейчас на пути в столицу… Быть может, он смог подчинить авангард Ху Гуанле…

Вэй Хань тяжело кивнул.

– Надеюсь!

Сжав руки на груди, я тяжело вздохнула. Самый большой камень наконец упал с моего сердца. К великому счастью, я не последовала слепо за предубеждениями. Предубеждение – это предрассудок, который может ввести в заблуждение не только других, но и самого себя.

Отец как-то сказал мне, что я всегда была излишне благорасположена к людям, я смотрела на них и делала выводы исключительно из своих симпатий или антипатий. Из-за этого я неизбежно могла поторопиться с выводами и ошибиться. Тогда я не восприняла его слова всерьез, но сейчас, лишь я вспомнила о них, спина моя вдруг покрылась потом.

Если бы у меня были предубеждения в отношении Ху Гуанле, если бы я каждый раз раздражалась на его нрав и грубость, а также на его жажду власти, как я могла бы сделать выводы о нем? Опираясь только на смерть Ху Гуанъюаня? Просто потому, что так решила Ху Яо? Или из-за того кровавого указа? Временами внимание застилает не созданный другими искаженный образ человека, а собственные предубеждения.

В тот день солдаты потерпели поражение. Сяо Ци возложил на Ху Гуанле ответственность за слабую оборону, отчитал его, а также лишил жалованья на полгода. Более того, он запер его подальше от всех и заставил подумать о своих ошибках.

Из-за беспорядков я сначала полагала, что Ху Гуанле не послушает Сяо Ци и создаст еще больше проблем. Я тогда сказала Сяо Ци: «Ты должен сохранить лицо перед другими. Если ты накажешь его так сурово, тебе не избежать возмущений». Сяо Ци ответил на это: «Ты думаешь, что это слишком суровое наказание? Считаешь, что я перехожу все границы?»

На следующий день он передал Сун Хуайэню государственные дела и начал подготовку к военному походу на север, что шокировало и двор, и общественность.

До меня дошли слухи, что Ху Гуанле запретили покидать свой дом, предаваться пьянству и скандалить.

Когда при дворе поняли, что род Ху теряет свою власть, все обратились ко второму канцлеру, всячески стараясь угодить ему. Какое-то время Сун Хуайэнь был в центре внимания.

Между семьями Ху и Сун много лет были постоянные споры. Безусловно, между ними было место и старым обидам – они, как и все, боролись за славу и положение. Сяо Ци старался принять хоть какие-то меры, чтобы сдержать их и сбалансировать положение при дворе. Я очень хорошо знала, что Сяо Ци не будет слепо принимать чью-либо сторону, как и продвигать одну из сторон. У него всегда на все есть свои причины и основания.

Десять дней спустя Сяо Ци издал указ о Северном походе и приказал Ху Гуанле вести стотысячный авангард лучших солдат. Тогда я спросила его: «Ты же всеми силами хотел подавить род Ху? Неужели ты усмирил свой гнев?» Сяо Ци ответил: «Я просто хочу дать ему еще один шанс». «Шанс?» Я была крайне удивлена его ответу. Сейчас, когда я думала о его словах, мне отчего-то становилось неловко. «У тебя есть сомнения на его счет?» Отрешенно глядя на меня, Сяо Ци ответил: «Глядя глазами – ты можешь видеть одно, но когда ты смотришь сердцем – ты можешь видеть совершенно другую картину. Первое впечатление может быть обманчивым».

– Ванфэй?

Голос Вэй Ханя привел меня в чувства. Я почувствовала прохладный ночной ветерок на своей коже. Вдали мерцали огни. Сяо Ци не было рядом.

В холодную ночь, к первой ночной страже [164], воин еще не вернулся… Когда я подумала об этом, мне стало необъяснимо грустно. Чуть повернув лицо в сторону, я позволила ночному ветру высушить влагу в моих глазах.

Бывшие братья по оружию предали Сяо Ци…

Первым его заставил сомневаться Тан Цзин, а Ху Гуанле окончательно развеял его сомнения. Он испытывал его, проверял. Если бы он не верил в преданность Ху Гуанле, он не доверил бы ему стотысячное войско.

Но человеком, который заставил его действовать, оказался Сун Хуайэнь. Он скрытен, у него нет недостатков. У всех на глазах он воплощение идеального второго канцлера. Сяо Ци не небожитель, он не может знать всего. Быть может, Сяо Ци, взяв в руки шашку, не мог решить, куда ее поставить [165], поэтому и не отправил его на передовую. Когда идет война, если не думать об осторожности, это может навредить не только стране, но и семье. Уже на тот момент его одолевали сомнения – он не знал, чего и от кого ожидать. Кроме того, в то время я еще носила детей… Он не хотел, чтобы я тревожилась, поэтому не рассказывал мне о своих опасениях. Быть может, тогда он надеялся, что все пройдет мирно.

Еще я вспомнила, как он, прежде чем уйти на войну, неоднократно спрашивал меня, буду ли я винить его. Сейчас я вдруг поняла, что он говорил не только о том, что он оставляет меня рожать одну. Он тогда уже понял, что столица может оказаться в опасности. Но он должен был идти сражаться с иноземцами… Поэтому он оставил Сун Хуайэня в столице, а Вэй Ханя – тайно следить за ним. Сяо Ци отправился на север, чтобы сразиться с туцзюэ. А я осталась в столице, чтобы лицом к лицу встретиться со всеми штормами… Он верил в меня, как и я верила в него. В такие моменты мы и в самом деле словно сражались плечом к плечу.

Мы с Вэй Ханем замолчали в задумчивости.

Вэй Хань вздохнул.

– Ху Гуанъюань совершил роковую ошибку. Он получил по заслугам, но… Очень жаль его. Он был хорошим мужчиной.

Горько улыбнувшись, я сказала:

– Никто не мудр и не талантлив в совершенстве. И Ху Гуанле не хотел никому зла. Ван-е всегда знал, что тот воровал деньги… Вот только он понимал и то, как Ху Гуанле важен, поэтому и делал вид, что ни о чем не знает.

Вэй Хань покачал головой и сказал:

– Самая большая проблема старины Ху – его жадность к деньгам. Когда он шел войной против семидесяти двух племен на южных окраинах, он первым ворвался во дворец хана и тайком украл его драгоценный скипетр. Сун Хуайэнь сообщил об этом ван-е и сказал, что Ху Гуанле не выполняет свой долг как верноподданный. Когда ван-е спросил у него, зачем он украл скипетр, тот ответил, что желает лишь драгоценный изумруд. Вытащив его из скипетра, он оставил себе только камень, а остальное выбросил, как мусор.

Помолчав немного, я вдруг не удержалась и рассмеялась. Пусть Ху Гуанле и был жадным до денег, много денег ему не нужно было. По сравнению с алчными правителями тех времен, у него были не такие сильные аппетиты. Можно сказать, он был начинающим охотником за легкой наживой. Я же привыкла к жадности моих родственников – они могли присвоить себе каждый десятки тысяч лянов. А меньше тысячи лянов им и не нужно. Когда Сяо Ци пришел к власти, он победил коррупцию при дворе. Злостных коррупционеров понижали в должности, освобождали от службы или приговаривали к смерти. Сяо Ци не проводил тщательных расследований, поэтому всех не убил. Кому-то удалось выжить, но обычно таковые – спокойные и не такие злобные чиновники.

Как говорится, в слишком чистой воде не водится рыба [166]. Если постоянно держать чиновников в жестких рамках – никто такому лидеру служить не будет. Временами он даже потворствовал мелкой жадности Ху Гуанле. Он как-то сказал: «Голодные до денег люди чаще дорожат своей жизнью и благами, но у них и амбиций меньше».

По сравнению с Ху Гуанле Сун Хуайэнь выглядел в глазах народа честным и благородным человеком. В наши дни казалось, что простые люди, жаждущие денег и наживы, заслуживают гораздо больше доверия, чем амбициозные благородные мужи.