После пятой ночной стражи [134] я так и не увидела лучей восходящего солнца. Небо затягивали мрачные тучи, надвигалась буря.

Время от времени я теряла сознание от боли. Перед глазами мелькали тени служанок и повитухи. Сквозь пелену я увидела чьи-то руки, покрытые чем-то багряно-красным. Чуть покачивался балдахин – я слышала шорох тканей. Он то приближался, то отдалялся. Как и все звуки, временами я слышала ясно, временами – размыто.

Тетя Сюй не отходила от меня. Она крепко держала меня за руку и звала по имени, чтобы я не заснула. Когда я закрывала глаза, то будто видела дым и свет сигнальных костров. Где-то далеко-далеко верхом на черном сильном коне сидел Сяо Ци в залитых кровью одеждах. Его длинный меч раскалывал воздух, и кровь заливала все небо… Где он сейчас?

Лекарственный аромат смешивается с тяжелым, как вода, запахом благовоний. Касаясь кончика носа, незримая дымка ароматов уводила меня в сон. Но я не должна была закрывать глаза. Я не знала, открою ли я их снова, если засну.

Лицо тети Сюй было мокрым от испарины, она постоянно подгоняла служанок.

– Тетя Сюй… Я должна кое-что сказать тебе… – Я схватила ее за руку. Слова давались с огромным трудом. – Слушай внимательно. Запомни каждое мое слово.

– Прекрати нести вздор, глупая ты девчонка! – Тетя Сюй не выдержала и горько зарыдала, уткнувшись лицом в край постели.

Прикрыв глаза, я мягко улыбнулась.

– Если я умру, ван-е женится на другой женщине… Я хочу, чтобы ты передала ван-е, что, даже если этот ребенок не станет его прямым наследником, он будет единственным преемником, который сможет унаследовать императорский трон!

Вся жизнь – сплошная череда потрясений. Я больше никому не смогу доверять. Я слишком сильно любила Сяо Ци и, как никто другой, понимала его чувства. Я не ожидала, что он выполнит все обещания. Я лишь надеялась, что он сдержит слово, данное его наследнику, что он будет любить этого ребенка.

– Старая рабыня запомнила, – задыхаясь от слез, ответила тетя Сюй.

Поджав губы, помолчав какое-то время, я сказала:

– Если это девочка… когда она подрастет, ее нужно держать подальше от императорского дворца.

Растянувшаяся на всю ночь боль затуманила мое сознание. Я с трудом вслушивалась в шум ветра и дождя.

Раздался гром. А после раската я вдруг отчетливо услышала крик младенца. Показалось?.. Собрав все силы, я попыталась чуть приподняться – перед глазами все плыло.

– Ванфэй, разрешите вас поздравить! На свет появилась маленькая цзюньчжу!

Девочка. Все-таки девочка. Моя дочь. Все страдания и боль мгновенно забылись, а от радостной вести я расплакалась. Но не успела я обнять дочь, как вдруг меня снова скрутила невыносимая боль, окунувшая меня в непроглядную пучину. Сквозь боль я услышала, как кто-то вскричал:

– Двойня!

Тетя Сюй с силой сжала мою руку. Я чувствовала, как она дрожит.

– А-У, ты слышала? Еще один малыш!.. Небо, смилостивься над А-У! Небожитель, что присматривает за нашей девочкой, благослови ее, помоги малышу появиться на свет и прожить долгую жизнь!..

Страшнее боли была только усталость. Она давила на меня, как кусок тяжеленного железа. Как же хотелось, чтобы все поскорее закончилось, как хотелось просто закрыть глаза и сдаться. Заснуть и оказаться между небом и землей. Делать только то, что хочется. Я не могла больше терпеть эту боль… Как силен соблазн, как хочется этого… В темноте я вдруг снова увидела свою мать, а рядом с ней – еще несколько знакомых лиц… Ваньжу-цзецзе, Цзинь-эр, даже Чжу Янь. Они смотрели прямо на меня и медленно приближались… Я не могла пошевелиться, у меня не было сил, чтобы закричать. Вдруг страх сдавил мое горло.

Сяо Ци… где ты? Почему не пришел спасти меня? В темноте я падала все глубже и глубже, становилось все холоднее и холоднее. Я больше не видела света. Не слышала ни звука. Как вдруг с самого дальнего уголка неба я услышала слабый детский крик. С каждым мгновением он становился все громче и отчетливее.

Это была моя дочь. Она звала свою мать. Детский крик раздавался снова и снова, он вел меня к свету.

– А-У, А-У… – доносился издалека старческий, раздирающий сердце голос тети Сюй. А потом я почувствовала, как она трясет меня. Только вслед за тем я почувствовала боль в плечах от ее рук.

Вдруг я услышала голос повитухи.

– Маленький шицзы [135]!

Тело мое задрожало, и я распахнула глаза. Повитуха держала новорожденного вниз головой и стучала по его спине. У меня вдруг свело дыхание. Я закашлялась, и по груди разлился болезненный жар. Выровняв дыхание, я смотрела на повитуху, не в силах вымолвить хоть слово.

В тот же момент младенец жалобно закричал, плач его больше напоминал мяукание крошечного котенка.

А потом ко мне поднесли двух спеленатых младенцев. В красной пеленке – старшая сестра. А в желтой – младший брат. Кожа такая нежная, что, казалось, дунешь или тронешь – и она порвется. Мордашки румяные. У одного из них волосы тонкие, иссиня-черные. Длинные, почти до ушек достают… Когда я раньше глядела на новорожденных, у них были светлые мягкие волосы. Я никогда не видела малышей с настолько красивыми волосами.

А вот черты лица у двойняшек отличались. Девочка, завернутая в ярко-красную парчу, открыла глаза и взглянула на меня. Розовые губы были упрямо поджаты, а маленькие ручки беспокойно двигались. Выражение ее лица так напоминало отцовское. Мальчик же спокойно лежал. Его длинные ресницы чуть дрожали на прикрытых глазах. Тонкие бровки были чуть нахмурены. В его облике я узнавала себя. Тетя Сюй сказала, что, когда маленький шицзы родился, он не плакал и не двигался – он не дышал. Я тоже была без сознания, и у меня не было пульса.

Она была почти уверена, что ни я, ни малыш не справимся. А потом моя дочь душераздирающе разрыдалась. Именно ее крики вернули меня, вырвав из лап смерти.

Когда повитуха била мальчика по спинке, он отрыгнул воду и заплакал. Он чудом, но выжил.

Юйсю стояла за дверью. Когда повитуха и служанка сообщили ей, что все в порядке, она бросилась внутрь. Сначала она увидела пару детей, а затем мы встретились взглядами и обе расплакались. В такие моменты любые слова были излишни.

Успокоившись, она взяла одного младенца и снова задохнулась от рыданий.

– Как здорово, как же здорово… Как ван-е будет счастлив, когда узнает об этом!

У меня не было сил говорить, поэтому я просто взяла Юйсю за руку и нежно улыбнулась, выражая свою благодарность.

На север послали гонцов на самых быстрых лошадях. В ближайшие два дня Сяо Ци должен получить хорошие новости.

Я думала о том, как он отреагирует. Обрадуется ли? Вряд ли он сразу поверит, что небеса настолько благоволили нам. Как бы он назвал детей? Их отец находился за тысячи ли от нас. Я не знала, когда он вернется, когда сможет подобрать имена. Какое он может придумать имя сыну? Непременно оно будет связано с чем-то военным… Я не сдержалась от смеха, глядя на свою маленькую дочку, наблюдая, как она машет ножками и ручками. Ей так хотелось схватить свой палец и положить его в рот, чтобы пососать. Мне всегда было ее мало, а в тайниках сердца будто разлились студеные и сладкие родники.

Когда она родилась, за окнами шел мелкий дождь и воздух наполнился свежестью.

Мне было неважно, вырастут ли они красивыми, с царственным обликом. Главное, чтобы они прожили спокойную и счастливую жизнь. В безопасности.

Косые дожди способны смыть все сущее в мире. Пусть имя-жумин [136] у моей дочери будет Сяосяо [137]. Что касается сына – я надеялась, что он перенял не только храбрость отца, но и чистоту его сердца. Что ему не придется походить на родителей, чьи руки обагрены кровью… Его имя-жумин будет Чэ – чистый и прозрачный родник вне пределов людского мира и мирской суеты.

Незаметно пролетело полмесяца.

Как прекрасна стала жизнь, невероятно! Я наблюдала, как меняются и растут мои дети. Я до сих пор не могла поверить во все это. Когда во всем мире горели костры войны, лишь глядя на этих двух малышей, я чувствовала, что в нашем чудесном мире еще есть надежда на лучшее будущее.

Родственники и чиновники прислали целую гору подарков, многие подарки были редчайшими, сверкающими драгоценностями.

Зашел придворный евнух и подал мне заурядную деревянную шкатулку из сандалового дерева – подарок от Цзыданя. В руках – самая обычная и небольшая шкатулка, казалось, она весила тысячи цзюней. Внутри на гладком расписном чернильном атласе лежали два браслета – золотой и нефритовый. Я смотрела на драгоценности, и сердце мое сжималось, а неприятная боль разливалась по телу.

Согласно стародавнему обычаю, когда девочка рождается, ей следует надеть на руку золотой браслет. Только муж сможет снять его. А до замужества этот браслет будет оберегать девочку. Старики говорили, что небо уже давно все за всех решило – судьба предопределена. Никакой браслет не защитит ребенка от того, что ему уже предписано. Такие браслеты – ироничный пережиток прошлого.

Девятого дня десятого лунного месяца пришли благие вести. Юйчжан-ван отбил Ниншо, разгромил туцзюэ в Хэтяне, завоевал вражескую столицу и под крепостными стенами города обезглавил мятежного полководца Тан Цзина.

Три дня спустя войска прорвали оборону города, хан Хулюй бежал в Мобэй [138]. Его родственники, кому не удалось бежать из города, были убиты. В честь победы Юйчжан-ван устроил роскошный пир прямо в резиденции хана. Туцзюэ пожаловали ему жертвенные сосуды, армиллярную сферу и тугуй [139]. Все солдаты получили награды.

Императорский двор и вся столица ликовали. Боевые заслуги Юйчжан-вана означали стабильность, могущество, процветание в стране, гордость и славу народа. Совсем скоро победители вернутся.

Еще мне от Сяо Ци пришло личное письмо. Даже не обращая внимания на то, что А-Юэ была рядом, я дрожащими руками вытащила тонкий лист бумаги. Слезы побежали по лицу еще до того, как я развернула письмо.

Все это время я не смела предаваться любовной тоске, боясь, что это поколеблет меня. В тот момент, когда я развернула письмо, вся моя решительность рассыпалась в прах.

Письмо это пришло издалека. Сяо Ци писал его у пограничной заставы, сидя среди взлетающих к небу костров. В мелких кляксах, где изредка срывалась кисть, между слов я видела, как лицо его обдувала дорожная пыль.

«Я сейчас на берегу реки Удинхэ [140], среди племени хэляньцев. Путь к заставе Юйгуань неблизкий. Генерал с мечом наперевес несся по полям вскачь, сквозь морозы и лунный свет, под песнь тангутской флейты. Даже если ты полжизни провел с мечом в руках и в жилах твоих течет железная кровь, мягкому сердцу в груди не избежать горечи разлуки. Сколько раз я грезил, как пересеку гору Гуаньшань, чтобы повидать свою молодую красивую жену и прекрасных детей. Думаю, не переставая, и мысли эти въелись в кости. Нет страшнее казни, чем разлука с любимыми».

Тонкий лист, но каждое написанное на нем слово врезалось в сердце. Несколько раз я смеялась. Иногда – горько плакала.

Я улыбнулась и подняла голову, боясь, что слезы упадут на письмо и размочат чернила.

– Ванфэй… – тревожно позвала меня А-Юэ, стоя в сторонке.

– Ван-е дал имена маленьким шицзы и цзюньчжу. Мальчика зовут Юньшо, а девочку – Юньнин, – смеясь, улыбнулась я.

– Ах! – А-Юэ все поняла. – Это значит, что ван-е отвоевал Ниншо!

Сначала я улыбнулась и кивнула, но потом покачала головой.

Юнь означает «обещание, клятва». А в Ниншо мы впервые встретились. Встретившись, мы дали друг другу обет верности и любви. Мы пережили столько невзгод и перипетий, столько хлебнули сладости и горя.

– Как здорово! – сказала со смехом А-Юэ, сияя от радости. – Когда ван-е вернется с победой?

Я опустила голову, улыбнулась, но ничего не ответила. Аккуратно сложив письмо, я медленно спрятала его в парчовую шкатулку.

– Ван-е сказал…

Но только я открыла рот, изо всех сил стараясь улыбнуться, как из глаз снова потекли слезы.

Глядя в окно на далекое северное небо, я произнесла:

– Ван-е решил преследовать противника. Он пойдет на север, чтобы разгромить северных и южных туцзюэ.

Пока он не заполучит эти земли, он даже не оглянется.

Тан Цзин погиб, повстанцы уничтожены. Но война еще не закончилась.

Мой муж не спешил возвращаться домой, не боролся, чтобы отозвать войска и вернуться в столицу, чтобы скорее воссоединиться с женой и детьми. Вместо этого он решил идти на север, чтобы сравнять с землей северных варваров [141], раздвигать границы и осваивать территории, чтобы установить господство на захваченных землях, чтобы исполнить то, к чему стремился всю свою жизнь.

Таков мой муж. Он принадлежал полям сражений, морям крови и железу. Его дом – это необъятные просторы за тысячи ли от дома. Дворец – не его дом.

Двенадцатого дня десятого лунного месяца министры представили трону доклад. За заслуги Юйчжан-вана велено даровать ему «девять пожалований».

В «девять пожалований» входили: первое – повозки и лошади, второе – одежда, третье – музыкальные инструменты, четвертое – красные ворота [142], пятое – почетное парадное крыльцо [143], шестое – право владеть сотней императорских телохранителей, седьмое – лук и стрелы, восьмое – боевой топор и секира, девятое – вино из черного проса [144]. Со времен Династии Чжоу [145] «девять пожалований» получал тот, кто особенно отличился перед троном за высшие достижения. Также этот дар мог означать отречение от престола.

Всесильные сановники минувших династий, если получали «девять пожалований», понимали, что недалеко их счастливый час.

Рано или поздно Цзыдань вынужден будет отречься от престола. День, когда Сяо Ци вернется с победой, изменит всю Поднебесную.

Пятнадцатого дня десятого лунного месяца императорский двор объявил указ – пожаловать Юйчжан-вану войско с императорскими знаменами, запряженные шестью лошадьми колесницы, пятицветную повозку [146], установить знамя с бунчуком с хвостом яка [147] и даровать восемь рядов танцоров [148].

Старший сын Юйчжан-вана, Чэ, получил титул Яньшо-цзюньвана, а его дочь – Яньнин-цзюньчжу.