За окнами смеркалось, закончились проливные дожди. Между небом и землей витал чистый, свежий воздух. После дождя столица выглядела особенно прекрасно – ее как будто не тронул дым войны. Но даже под самыми спокойными облаками иногда скрываются раскаты грома.

Казни прошли негласно, безмолвно, в гнетущей тишине. Никто ничего не заметил или не успел отреагировать, как все уже произошло.

Этим утром Ху Гуанъюань получил приказ отправиться в поместье канцлера, чтобы решить некоторые вопросы. Едва он переступил большие ворота главного входа, его тут же схватили и отослали в Дали-сы.

Сун Хуайэнь взял печать вдовствующей императрицы, которой могла распоряжаться и я, и повел людей в резиденцию Аньмин-хоу, где и схватили еще не отрезвевшего Се-хоу. Дом оцепила стража, и все тщательно обыскали. Все домашнее имущество было конфисковано. Все члены семьи Се – от старых слуг старше шестидесяти лет до младенцев младше года – арестованы и заключены в тюрьму.

После шума в резиденции Се в резиденции Ху стояла гробовая тишина.

Сун Хуайэнь действовал небыстро – он начал с того, что взял Ху Гуанъюаня под стражу, а сам внимательно наблюдал за его семьей, чтобы предотвратить утечку информации. Ху Гуанле был на войне, он отрезан от новостей из дома. Только я не знала – хорошо это или плохо. Дворец оказался полностью под моим контролем, даже императрица Ху стала беспомощна. Род Ху не будет действовать опрометчиво. Все, что они могли, – сидеть, как на подстилке из гвоздей, за закрытыми дверями и ждать.

Три дня спустя Аньмин-хоу Се Юань был обезглавлен на главной площади. Новость эта потрясла всю столицу, чиновничество пришло в ужас.

– В Чжэньцзы-сы поступило миллион и… семьсот шестьдесят тысяч лянов серебра, – глубоко вздохнула Юйсю, отложив перо.

У А-Юэ дыхание перехватило.

– Небо! Это и за несколько лет не израсходуется!

Девушки были вне себя от радости, а я не удержалась и рассмеялась. В воздухе петляла дымка благовоний, наступила тишина. Но на душе у меня все равно было неспокойно. Я закрыла глаза, не в силах больше думать о деньгах. Но я чувствовала, как за моей спиной покачивается тень Цзыданя.

Что мне ему сказать? Старый Се-хоу заслужил репутацию способного человека и написал более трехсот исторических трактатов. Я с детства восхищалась этим стариком. Но нет в мире совершенных мудрецов и безгранично талантливых гениев. Даже великие герои и люди большой мудрости ошибаются. Старый Се-хоу всегда был жаден до денег. Даже когда его род пришел в упадок, он продолжал сорить деньгами, не желая признавать очевидное. Опьяненный роскошной жизнью, он не понимал, что ему дóлжно остановиться и перестать тратить деньги, даже когда у него перед носом была пустеющая казна всего рода Се.

Последние годы Сяо Ци распространял при дворе образ простоты и бережливости, вопреки тому, что наша династия за несколько сотен лет привыкла к расточительному образу жизни. Он урезал жалованье высокопоставленным чиновникам, увеличил доход мелких служащих, пополнил императорскую казну, нормализовал военные поставки, уменьшил земельный налог и освободил многих людей от работ над предметами роскоши. Влиятельным домам пришлось с огромным трудом, но привыкать к новой жизни.

Род Се уже давно был в упадке, но я даже подумать не могла, что они, чтобы выжить, опустятся до коррупционных схем. Я никогда не верила, что господин Се способен на столь чудовищные злодеяния. Однако законы страны немилосердны – один неверный шаг способен любого свести в могилу.

Мы думали, что даже капля воды не просочится [129], что никто ни о чем не догадается. Как вдруг Ху Гуанъюань умер. Два больших часа назад он воспользовался невнимательностью тюремщика, сильно ударился головой о столб и скончался. Изначально его никто не собирался обвинять в преступлениях, караемых смертной казнью. Его лишь пожизненно отстранили от службы и в крайнем случае могли заклеймить и отправить в ссылку. Но он решил разбить свою голову о каменный столб, залить всю камеру кровью и заплатить за грехи своей жизнью.

Новость о его смерти потрясла меня. Ху Гуанъюань… Жизнерадостный молодой человек, который всегда громко и звонко смеялся. Юноша, который любил мчаться стремглав по казенному тракту на самой быстрой лошади. Молодой мужчина, который чесал голову и глупо хихикал каждый раз, когда Сяо Ци ругал его… До скончания века я не узнаю, покончил он жизнь самоубийством из-за собственного стыда или был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы не навлечь неприятности на своих родных.

Сун Хуайэнь мрачно стоял в торжественном молчании в стороне, понурив голову.

– Такова его судьба. Прошу ванфэй не корить себя, – нежно сказала тетя Сюй.

Тихо вздохнув, я растерянно посмотрела на Сун Хуайэня.

– Раз он решил уйти… Не нужно создавать трудности его семье… У него в роду немало заслуженных деятелей. Им и без него непросто будет избежать дурной славы.

Придворный лекарь осмотрел тело Ху Гуанъюаня и объявил, что умер он от застарелой болезни.

Когда все успокоилось, я сняла запрет на посещение дворца и позволила семье Ху навестить императрицу. В тот же вечер мне сообщили, что императрица убивалась от горя и не вставала с постели.

Я не знала, должна ли испытывать чувство стыда перед Ху Яо, перед ее семьей за то, что произошло. За законы страны. Лучше бы она злилась и проклинала меня, чем молчала. Отсутствие эмоций и реакции – вот что самое ужасное.

Эти мысли не отпускали меня всю ночь. В полусне я смутно увидела Цзыданя – лицо его было белым как снег. А рядом с ним стояла Ху Яо – с растрепанными волосами и вся в крови… Я резко проснулась в мокрой от холодного пота одежде. Глядя сквозь полупрозрачный балдахин, я прикинула, что сейчас четвертая или пятая ночная стража [130]. Небо еще не посветлело, траву осыпало холодной и прозрачной росой.

Сяо Ци в этот момент, возможно, гнал коня по полям сражений.

Я нежно провела пальцами по мягкому и гладкому расшитому атласу. Вторая половина пустовала и была такой холодной. Вдруг глаза защипало, и на подушке расплылось несколько влажных капель.

В огромном дворце две самые благородные женщины во всей Поднебесной практически оказались в одной лодке. Вот только мы были такими разными. Совершенно неважно, что она – императрица, а я – Юйчжан-ванфэй. Перед лицом войны, убийств, разлуки, одиночества, болезней, на грани между жизнью и смертью, мы лишь невинные и беспомощные женщины. У меня не было власти контролировать собственную судьбу, но я могла повлиять на судьбы других. Дело даже не в том, что я могла быть добра и мягкосердечна. Мудрый человек не делает другим того, чего сам не желает получить.

Три дня спустя я, преодолев сопротивление Сун Хуайэня, приказала вернуть Цзыданя в столицу.

Когда он вернулся, ему по-прежнему запрещалось свободно перемещаться по дворцу, каждый его шаг был под строгим контролем. Но он мог спокойно находиться в обществе Ху Яо – он был у нее, а она была у него. Вдвоем одиночество не так страшно. Ху Яо, наконец, начала принимать лекарства, и ее состояние заметно улучшилось.

А я день ото дня начала терять вес. Сколько бы я ни ела, лучше мне не становилось. Придворный лекарь не мог сказать, чем я заболела, и велел успокоить сердце и больше отдыхать. Успокоить сердце… Легко сказать! Война. Помощь беженцам. Нестабильность во дворце. Как можно перестать думать об этом?

Положение моей тети тоже не улучшалось. Жизнь ее подходила к концу. Столько лет она была прикована к постели, сознание ее помутилось, конечности отказали, а глаза ослепли. Она походила скорее на мертвеца. Поначалу я бросала все силы, чтобы вылечить ее, но с каждым днем я все больше и больше теряла надежду. В конце концов я оставила попытки.

Глядя на нее сейчас, я невольно подумала, что лучше бы я не спасла ее в тот день от ножа убийцы. Она могла бы уйти в самый яркий период своей жизни, сохранив былую славу, – она могла бы ступить в загробный мир не подавленной временем и не опустошенной болезнью старухой…

И все же, когда императорский врач сообщил, что дни императрицы-матери сочтены, я все равно не могла с этим смириться. Все родные оставили меня… теперь и тетя покинет меня? Каждый день с огромным трудом, почти через силу, я ходила во дворец Ваньшоу и гуляла с тетей.

Посмотрев в одну из прогулок на ее мирное лицо, я грустно вздохнула. Тетя всегда была самой чистоплотной женщиной во дворце – как я могла отпустить ее с измученным и больным видом? Я попросила А-Юэ принести нефритовую расческу и румяна, усадила тетю и зачесала ее волосы в пучок.

– Ванфэй, прибыл император, – пониженным голосом промолвила А-Юэ.

Я вздрогнула, и нефритовый гребень выпал из руки.

Цзыдань хотел взглянуть на тетю… С тех пор как он вернулся в столицу, я старалась избегать встречи с ним.

– Император сейчас за дверями дворца, – обеспокоенно сказала А-Юэ.

У меня не было времени на размышления. Я быстро встала и спряталась за ширмой.

– Если император спросит, скажи, что я навестила императрицу-мать и ушла.

Стоя за ширмой из красного сандала, сквозь щель между створками я разглядела фигуру в светло-голубых повседневных одеждах. Затаив дыхание, я прикусила губу, стараясь усмирить сжимающую сердце боль.

А-Юэ приказала служанкам встать на колени, но Цзыдань, похоже, даже не обратил на них внимания. Он подошел прямо к кровати тети и молча застыл.

– Кто причесал императрицу-мать? – вдруг спросил он.

– Я, рабыня вашего величества, – ответила А-Юэ.

Выдержав паузу, Цзыдань снова заговорил, но теперь чуть тише:

– Ты – служанка из резиденции Юйчжан?

– Да. Рабыня служит ванфэй. Ванфэй оставила рабыню тут, чтобы позаботиться об императрице-матери.

Цзыдань молчал. Затем с грустным вздохом он сказал:

– Все – прочь отсюда.

А-Юэ запнулась, но у нее не было другого выбора, кроме как подчиниться.

– Рабыня удаляется.

Я вслушалась в шорох юбок – служанки покинули зал. Повисла тишина. Стало тихо, как в мертвых водах. Я слышала лишь едва заметные запахи лекарств и старости.

Было так тихо, что я невольно подумала, что Цзыдань, наверное, уже давно ушел. Я чуть подалась к щелке между створок и только собралась взглянуть, что происходит у кровати тети, как вдруг услышала тихое, сдавленное рыдание.

Цзыдань упал на колени возле кровати тети, уткнувшись лицом в покрывала. Его плечи слегка подрагивали.

– Му-хоу [131], почему… почему все так?..

Он был похож на беспомощного ребенка, который цеплялся за руки спящей тети, надеясь, что сильные руки той женщины, которая всегда была рядом, вытащат его из трясины. Вот только руки ее были иссохшими и слабыми.

Я не видела худощавую фигуру Цзыданя, но слышала, как он бормотал:

– Му-хоу, ты всегда хотела, чтобы хуан-сюн [132] вступил на престол. Скажи же мне, что хорошего в этом троне? Этот трон забрал жизни отца-императора, брата императора, второго брата императора и… хуан-сао [133]… Теперь он забрал и тебя. Скажи же мне, что хорошего в этом троне?

Я с силой закусила губу, чтобы не издать ни звука.

– Она снова снилась мне… Стояла в коридоре вся в крови и плакала. – Голос Цзыданя слабо звенел в холоде дворцового зала. – Но когда я отвернулся… Кровь была повсюду, и она была без головы… Она солгала мне. А-Яо тоже солгала мне. Кому мне верить? Я не понимаю, как люди, которые раньше так любили, могут так ненавидеть?

На слове «ненавидеть» у меня зажужжало в ушах. Шум в голове был такой силы, что заглушал все звуки. Я больше ничего не могла разглядеть, в глазах потемнело. Я все видела, как в тумане. Все тело охватила невыносимая боль, словно холодная рука пронзила мою грудь и медленно отрывала по кусочку от сердца. И больше я ничего не чувствовала, кроме боли, – ни радости, ни печали. Вцепившись пальцами в шелковую ленту на юбке, я вдруг услышала громоподобный звук – лента порвалась под моими пальцами, и по полу рассыпались жемчуга.

– Кто здесь?! – Цзыдань подскочил от испуга.

Отбросив ширму, я подняла глаза – свет осветил его бледное лицо.

Мне некуда было бежать, я только могла вжаться спиной в стену.

Внимательно глядя на меня, он вдруг улыбнулся.

– Зачем ты прячешься тут? Что ты пыталась узнать? Ты могла бы просто спросить у меня.

Я не хотела подслушивать его, но он был уверен, что я действую намеренно, – дворец полон глаз и ушей, шпионов, прячущихся в тенях, все следили за ним, за его поступками, подслушивали его слова. Как же глупо я выглядела в его глазах.

Я закрыла глаза, позволив его ледяному взгляду пронизывать меня насквозь. Мне нечего было сказать. Словами тут не поможешь.

Вдруг щека похолодела – он прикоснулся к моему лицу. Пальцы его были такими холодными, в них не было ни намека на тепло.

– Ты все такая же зазнайка? – Другая его рука коснулась моей груди. – Твое сердце… что с ним стало?

Меня затрясло, руки и ноги похолодели.

– Отпусти.

В его глазах была лишь тьма. Его ледяной взгляд ужасал.

Я не успела среагировать, как его дрожащие губы впились в мои. Такие холодные и мягкие… Из глубин моей памяти незримо всплыли воспоминания и вкус первого поцелуя…

Среди павильонов Яогуан зеленели ивы, дул в лицо благоухающий весенний ветер. Однажды нежный молодой человек впервые поцеловал меня в губы. Это нежное и теплое чувство осталось в моей памяти на всю оставшуюся жизнь. Прошло десять лет. Тот же человек. Тот же поцелуй. Вот только теперь он такой холодный и печальный. Слезы покатились по моему лицу к губам. Почувствовав соленый вкус слез, он вдруг замер и отстранился.

Силы покинули меня, неконтролируемая боль разлилась из сердца по конечностям, по всему телу разлился холодный пот. Я так хотела сказать хоть что-то, но у меня не было сил издать хоть звук.

Будто заметив во мне что-то странное, он протянул руку, чтобы помочь мне встать.

– Что же с тобой случилось?..

Стиснув зубы, я оттолкнула его руку, вжалась в стену и, грустно улыбнувшись, сказала:

– Как ты и сказал – руки мои по локоть в крови, я навредила бесчисленному количеству людей. Можешь ненавидеть меня! Любовь и ненависть уравновесятся в твоем сердце. С сего дня и впредь – мы чужие друг другу!

С этими словами я пошла прочь из зала, не осмеливаясь смотреть ему в лицо. Я и не заметила, как А-Юэ помогла мне сесть в повозку. По пути сознание постепенно возвращалось ко мне, но боль становилась все яснее и острее. Повозка неторопливо двигалась к дворцу. Я с огромным трудом попыталась встать, чтобы оправить юбки. Вдруг подо мной разлилось какое-то странное тепло, а за ним следом – невыносимая боль. Парчовые юбки цвета лотоса окрасились багряно-красным.

Повозка остановилась, я резко отодвинула штору. Мне потребовалось много сил, чтобы голос мой не дрожал:

– А-Юэ… лекаря…

Придворный лекарь появился моментально. Меня довели до резиденции. Лекарь прописал отвары, лекарства и иглоукалывание. Он возился со мной до самой ночи.

Я не понимала: я так устала или боль настолько сильная? Я не могла пошевелиться, но сознание оставалось предельно ясным. Тетя Сюй постоянно была рядом и утирала холодный пот шелковым платком. Несмотря на ее заботу, пот продолжал лить по всему телу.

Придворный лекарь в ужасе удалился, и его сменили две пожилые кормилицы-повитухи. Похоже, мой бедный малыш решил раньше времени прийти в этот мир.

Глубокой тихой ночью я вслушивалась в звук водяных часов. Я просыпалась и тут же засыпала. В какой-то момент я почувствовала, как чья-то нежная рука утирает с моего лица холодный пот. Когда я открыла глаза, увидела две пары счастливых и исполненных любовью, но заплаканных глаз – матери и тети. Видение испарилось, и я увидела тетю Сюй. Я хотела позвать ее, улыбнуться ей, но голос мой оборвался, точно шелковая нить.

– Я здесь. – Тетя Сюй сжала мою руку. – Не бойся. И я не буду. Хорошему человеку небо помогает. Мать должна оставаться спокойной!

Переведя дыхание, я чуть повернула голову, чтобы посмотреть в окно. Уже потемнело? Я ничего не видела сквозь тяжелый балдахин, я даже не знала, зашло ли на севере солнце. Быть может, я не могла смотреть через тьмы рек и тысячи гор, но сейчас я была уверена, что видела его. И он был рядом.