После оглашения императорских указов все придворные чины и генералы собрались при дворе, чтобы обсудить ситуацию. Сяо Ци вернулся домой глубокой ночью.

Я встречала его на нефритовых ступенях у дворцовых ворот, молча наблюдая за чередой дрожащих огоньков вдали от меня. Натянув поводья, Сяо Ци остановил лошадь в десяти шагах от меня. Я подняла на него взгляд и улыбнулась. Подняв фонарь над головой, я осветила ему путь. Он спрыгнул с лошади, подошел ко мне и крепко обнял. Сопровождающая его стража удалилась, и наступила тишина, нарушаемая лишь тихим свистом ночного ветра. Из глаз моих побежали слезы, а изысканный, украшенный серебряной сканью дворцовый фонарь выпал из рук, скатился по нефритовым ступеням и бесшумно погас.

Глубокой ночью, на морозе и на ветру мы стояли, прижавшись друг к другу, тела наши сплелись. Не слышалось ни звука, ни шороха. Лишь дрожали в траве тяжелые капли росы.

Его рука крепко сжимала мое плечо, обжигая, словно пламя. Я видела вязь красных нитей в его уставших глазах, но взгляд его пронизывал насквозь. Кончиками пальцев я провела по его бровям, уголкам глаз, щекам, затем прикоснулась к губам. Подушечками пальцев я вела по его тонким, как нить, напряженным губам. Я так хотела, чтобы он снова улыбнулся мне. Гордо, надменно, но при этом – спокойно. Только он так улыбался мне.

Он долго смотрел на меня, затем вздохнул и закрыл глаза.

– Вот я и подвел тебя. И тебя, и всю Поднебесную.

Я знала, что он во всем будет винить только себя, и тем не менее слова его раздирали сердце в клочья.

Восстание Тан Цзина спровоцировало вторжение внешнего врага, привело простой народ к бедствию… В этот раз способность Сяо Ци разбираться в людях подвела его. Он должен был во что бы то ни стало остановить войну. На его плечах лежала огромная ответственность. Но он не всесильный небожитель. Даже братья, сражавшиеся на поле брани больше десяти лет плечом к плечу, ступая через горы мечей и моря крови, были бы сбиты с толку и могли возжелать большего. Такова человеческая природа. Быть может, даже небожителям не понять ее, не говоря уже о Сяо Ци – простом смертном.

Однако не нужно было напрасно искать причину. Случившееся не обратить. Ответственности не избежать. Быть может, Сяо Ци – человек не самых высших моральных качеств, но он – не трус, он не побоится взять на себя эту ответственность. Этот поход – его ответственность. Возможность вернуть Поднебесной мир.

Сун Хуайэнь, Ху Гуанле, Тан Цзин – когда-то он называл их братьями.

В прошлом они делили счастье и горе, сражались друг за друга, были готовы пожертвовать собой. А сейчас Ху и Сун – союзники, а Тан Цзин разрушил границы, которые раньше, казалось, были непреступны и нерушимы. Никто не мог сравниться в жестокости с Тан Цзином. Глядя на происходившее, кто бы мог подумать, что братья, ваны и министры встанут друг против друга? И будут готовы убивать…

Тан Цзин – человек недалекий и завистливый, гордый и своевольный. Он всегда ненавидел роды Ху и Сун. Их распрям не было конца, и обида их уже давно укоренилась в сердцах. Сяо Ци подавлял большинство разногласий, он неоднократно предупреждал Тан Цзина о возможных последствиях, а тот, в свою очередь, проявлял к Сяо Ци и остальным терпение. Но временами он срывался, в самые острые моменты конфликта он не мог держать себя в руках. С каждым разом его поведение все более возмущало солдат, и они отказывались ему подчиняться, в императорский дворец на него сыпались жалобы. Сяо Ци много размышлял о необходимости сменить пограничных чиновников. Это было непростым решением.

Восстание Тан Цзина – неожиданность для всей Поднебесной. Но не для Сяо Ци. Не то чтобы он совсем не ожидал такого исхода или не был к нему готов. Но он самонадеянно верил в своих братьев и сестер, в их преданность ему.

Теперь же стало очевидным, что Тан Цзин давно планировал это восстание.

После смерти хана туцзюэ среди его сородичей начались распри – каждый был готов пойти на все, чтобы заполучить его место. В итоге силы туцзюэ раскололись на два фронта. Южные туцзюэ оставались на своих территориях, наслаждаясь богатыми и плодородными землями, время от времени подумывая о торговых отношениях с жителями Срединной равнины [116]. Северные туцзюэ продолжали кочевать и двинулись на север, в края, где царствовал холод. В то же время, обладая огромной военной мощью, они кормили коней и точили оружие [117], а после – захватили двенадцать северных племен и восстановили столицу. Однако из-за старых обид северные и южные туцзюэ до сих пор находились в постоянном конфликте и не поддерживали друг с другом никаких контактов. Когда многочисленные войска стремительно перешли со Срединной равнины на вражеские земли, чтобы помочь Хулюю занять трон, северные туцзюэ придерживались позиции стороннего наблюдателя и не вмешивались в конфликт. Пока Хулюй не занял трон, северные туцзюэ с огромным трудом, но признавали власть южных туцзюэ.

Никому никогда не узнать истинных намерений туцзюэ, но все сводилось к одному человеку. Хэлань Чжэнь. С его скромным положением, какими методами он воспользовался, чтобы завоевать поддержку северных туцзюэ? Как он заполучил доверие безжалостного и коварного Тан Цзина? На основании чего они заключили союзный договор, чтобы общими силами выступить против Сяо Ци? Сколько лет ему потребовалось, чтобы сдерживать в себе всю злобу? Как долго он ждал этого дня, чтобы, наконец, отомстить Сяо Ци?

На следующий день ранним утром я встретила свою приемную дочь и молодого генерала, чудом выплывшего из кровавых морей восстания в Ниншо.

Вечером, когда я ждала Сяо Ци на улице, я, кажется, простыла и ночью снова кашляла. Сяо Ци попросил меня оставаться в постели, чтобы я могла восстановить силы. Но, когда гости переступили порог нашей резиденции, я, несмотря ни на что, должна была встать, чтобы поприветствовать их.

Гости ждали меня за столом в главном зале. Я увидела мужчину в повседневных одеждах и худую маленькую девочку. Когда я вышла к ним, мужчина тут же встал, затем опустился на колени и отдал поклон:

– Генерал Се Сяохэ приветствует ванфэй!

Одежда простая, волосы аккуратно уложены – Се Сяохэ демонстрировал твердость характера и потрясающие манеры, хотя он был еще юношей.

Я улыбнулась и сказала:

– Генерал, прошу, не нужно церемоний, встаньте.

Чуть повернув голову, я взглянула на девочку. Лицо ее отличалось тонкими, правильными чертами и острым подбородком. Она была одета в нежно-желтое платье, которое, к сожалению, только подчеркивало бледность ее кожи. С первого взгляда захотелось пожалеть девочку. Она стояла, молча опустив голову, даже не поклонившись мне.

– Цинь-эр! – тихо прикрикнул на нее Се Сяохэ, чуть повернув голову. В его голосе не было резкости, только жалость.

Девочка мелко задрожала и еще ниже опустила голову. Затем она крайне неохотно шагнула вперед – похоже, она не могла ослушаться генерала.

Я подошла к ней и удержала ее от поклона. Мягко улыбнувшись, я спросила:

– Тебя зовут Цинь-эр?

Ответила она не сразу.

– Меня зовут Му Циньчжи, – она отчетливо назвала свое имя, особенно выделив фамилию «Му».

«Ее зовут Му Циньчжи, а не Сяо Циньчжи», – промелькнула мысль у меня в голове. В этот же момент я поняла ее растерянность. Ей всего семь лет, ей непросто было так резко отказаться от своей родной фамилии.

Се Сяохэ с тревогой сказал:

– Ванфэй, простите вину! Цинь-эр еще молода и не знает правил этикета…

– Генерал, не стоит так много переживать, – перебила его я.

Улыбнувшись, я хотела продолжить свою мысль, но вдруг грудь мою обдал жар, и я, прикрыв рот рукой, закашлялась. А-Юэ тут же подала мне чашку с отваром из лекарственных трав. Только я приняла чашку, как вдруг услышала робкий голосок Цинь-эр:

– Когда кашляешь, нельзя ничего пить.

Се Сяохэ и я пораженно посмотрели на девочку. Глаза ее искрились от печали.

– Матушка говорила: когда кашляешь и что-то пьешь, можно поперхнуться.

– Глупая девчонка… – Се Сяохэ не удержался и рассмеялся. Я тоже рассмеялась, но сердце мое сжималось от печали.

– Хорошо. Тогда я не буду пить.

Отставив чашку, я с улыбкой посмотрела на девочку.

– Му Циньчжи. Красивое имя.

Она подняла на меня свой искрящийся взгляд.

– Меня зовут Ван Сюань. – Я протянула ей руку. – Пойдем осмотримся. Выберем, какая комната тебе понравится, хорошо?

Она помедлила мгновение и, наконец, робко протянула мне свою маленькую ручку.

Так у меня и появилась дочь. Когда я взяла этого ребенка за руку, сердце мое наполнилось теплом и покоем. Полюбить чужого ребенка как своего – только теперь я поняла смысл этих слов.

В моем чреве я носила дитя Сяо Ци, но так же сильно я буду любить и девочку, которая лишилась родителей на войне и которую я теперь держала за руку. Я буду всем сердцем любить ее, защищать и дарить ей тепло и заботу.

Не только она, но и другие дети не должны становиться жертвами войны. Когда мы с Цинь-эр шли по коридору, я с каждым шагом яснее видела: на войне, что ведут мужчины, женщинам необязательно просто оставаться дома в ожидании возвращения своих мужей. Было еще много других вещей, которые я могла и должна была сделать.

Сквозь оконную решетку пробивался холодный лунный свет, падая на резные нефритовые перила. Сяо Ци неподвижно смотрел на покрытые лаком черные ножны его меча. Лунный свет очерчивал контур его сильного тела. Он медленно потянул за рукоять из акульей кожи, и черные ножны выпустили из своего плена искрящееся серебро клинка. Отложив потертые ножны, Сяо Ци снова крепко сжал в ладони свой меч. Когда меч оказывался в руке, человек словно становился с ним единым целым.

Рассеялся холод. Сяо Ци словно вернулся в объятия пустынного неба и желтого песка, обдуваемого по ту стороны границы.

Он никогда не расставался с этим мечом. Верхом на боевом коне, проносясь через горные хребты, дабы одним махом смести тысячную армию врага. Клинок, желавший насладиться кровью северных варваров. Десять лет Сяо Ци не знал горя войны с того дня, как ступил во дворец и занял пост регента. Вместо доспехов – парадные одежды, волосы убраны под корону, а боевой меч сменился длинным мечом с узорами из драконов и семи звезд, положенным по этикету члену императорской фамилии.

Желающий крови клинок оставался рядом с доспехами, на которых сохранились следы прошлого. В тот день, когда Сяо Ци стал регентом, я своими глазами видела, как он убрал его в ножны и забыл на следующие десять лет. Тогда я сказала с улыбкой: «Надеюсь, что этот меч больше никогда не увидит свет и в Поднебесной будет мир». Слова эти до сих пор звучали в моих ушах, но за стенами дворца вновь поднимался дым войны. Меч этот долгие годы пил кровь врага, и теперь снова пришло его время.

В лунном свете Сяо Ци поднял свой длинный меч.

Я закрыла глаза и отвернулась – я словно чувствовала исходящий от клинка холод. У меня не было сил смотреть прямо на него.

Меч этот был выкован, чтобы убивать. Убивать. Убивать…

Под железной пятой могущественных войск Юйчжан-вана никому не найти пощады и прощения. Они несли убийства, страх, разрушения. Смерть.

Я вздохнула. Он чуть повернулся и посмотрел на меня. Взгляд его пронизывал душу холодом. Я подошла к нему, но каждый шаг давался с трудом. В ноги мои словно залили свинец.

Вернув меч в ножны, он нахмурился и сказал:

– Не приближайся, тебе нельзя подходить к оружию!

Губы тронула печальная улыбка. Я протянула руку и медленно провела пальцами по черным ножнам. Каждый отпечаток на них – это чья-то жизнь. Сколько крови и огня, жизней и смертей, печали и жестокости оставили следы на этом мече.

– А-У! – Он взял ножны и отбросил меч подальше от меня. – В этом мече нет ничего хорошего, он приносит одни несчастья! Он может навредить тебе.

Я улыбнулась и ответила:

– Каким бы опасным он ни был, ему не превзойти тебя. Поэтому мне не страшно.

Ничего не ответив, он молча смотрел на меня. Я встретилась с ним взглядом и спокойно улыбнулась.

После восстания Тан Цзина туцзюэ переступили границу, старший брат оказался в плену. Последовала огромная череда перемен. Но моя реакция оказалась не такой, как Сяо Ци ожидал. Я не заболела, не перепугалась. Рядом с ним от начала и до конца я оставалась спокойна. Когда вся Поднебесная смотрела на него, я одна всегда оставалась позади него. Его единственной опорой и утешением. Только я могла подарить ему спокойствие и дать сил.

Тени наши погрузились в тающий лунный свет, что был подобен воде, и мы будто оказались на дне океана. Глаза мои обожгли непрошеные слезы – наверное, это лунный свет оказался слишком ярким.

Завтра нас ждет разлука. Никто не знал, сколько долгих ночей мы будем ждать следующей встречи. Сяо Ци отправится в непростой путь через горы и безудержные ветра. Но сейчас мы делили вместе круг лунного света, отражавшего нашу любовную тоску.

Он поднял руку и нежно коснулся моей щеки. Ладонь его была теплой… и влажной от моих слез. Я не могла остановить этот поток.

– Ты винишь меня, А-У? – хрипло спросил он.

Я чувствовала, как он дрожит.

Виню?.. Если я скажу «нет» – солгу. В самые непростые времена он вынужден уехать на войну, оставить меня одну перед всевозможными горестями – одиночеством, страхом, неуверенностью и болью родов. Да, было больно. Да, я жаловалась. Я обычная женщина. Женщина, которая боится разлуки и одиночества.

Однако я жена Сяо Ци. Ванфэй Юйчжан-вана. Не я одна терпела эту боль. Эти невзгоды не только мои. Тысячи живых людей, тысячи семей лишились близких во время войны. По сравнению с ними имею ли я вообще право жаловаться на боль и несправедливость?

Я накрыла его ладонь своей рукой.

– Если сможешь вернуться на денек пораньше, я не сильно буду обижаться на тебя. Но если ты облысеешь, тогда я за себя не отвечаю, – я улыбнулась. – Я буду злиться на тебя, пока ты не вернешься. А когда вернешься – я запрещу тебе снова оставлять меня одну. И мы всю жизнь будем в…

Не успев договорить, я не выдержала и разрыдалась.

Он ничего не ответил. Чуть приподнял мое лицо и мягко посмотрел мне в глаза. Я видела, что и его глаза были влажными. Трепетно коснувшись моего лица, он порывисто прижал меня к себе. Он сжимал меня так сильно, словно боялся, что, если отпустит, потеряет.

– Я вернусь до того, как наш малыш заговорит, до того, как он впервые скажет «папа»! А-У, ты должна дождаться меня. Как бы трудно это ни было, ты должна дождаться меня!..

Речь его звучала сдавленно, сухо, а потом прервалась. Он пристально смотрел на меня красными глазами, будто хотел запечатлеть мой образ глубоко в своем сердце. Я чувствовала его дрожь, его боль, его беспомощность. В этот самый момент передо мной стоял не всемогущий Юйчжан-ван, а обычный мужчина, который не боялся слез. Беспомощный муж. Виноватый отец. Я могла прикоснуться к его душе и почувствовать его боль. За холодной маской я могла ясно увидеть его страх, прикоснуться к нему… Он боялся, что мы больше никогда не увидимся, что я не выдержу боли во время родов, не дождусь его возвращения. Выбирая между семьей и страной, таким как Сяо Ци рано или поздно приходится от чего-то отказываться, как бы больно ему ни было.

Уткнувшись лицом в его грудь, я закивала и еще сильнее разрыдалась.

– Я дождусь! Я буду ждать твоего возвращения! Мы встретим тебя с ребенком, когда ты с триумфом вернешься в императорский дворец!

Шел пятый лунный месяц. Юйчжан-ван отправился в Северный поход с целью подавить восстание.

Ху Гуанле, Гуаньвэй-хоу, возглавил стотысячное войско и под сенью звезд бросился к северной границе.

Помощник полководца, Сюй Гэн, вместе с Се Сяохэ возглавили стотысячную кавалерию и направились к гарнизону.

Сяо Ци повел на север трехсоттысячное войско. Шесть армий императора собрались в провинции Лянчжоу.

Вести о Северном походе разлетелись по всей Поднебесной и воодушевили солдат.

Ожесточенная война шла не только на северной границе, но и при дворе – повсюду находились коварные чиновники, жадные до власти. Сяо Ци оставил Сун Хуайэня контролировать ситуацию при дворе и заниматься содержанием войск. В ярких огнях столицы Сун Хуайэнь отвечал за безопасность и снабжение, а я в темноте контролировала дворец изнутри, поддерживая влияние семьи. Свет и тьма, дополнявшие друг друга, наконец, сосредоточились в руках Сяо Ци.

Когда на пограничной заставе началась война, первым на фронт попросился Ху Гуанле. Он всегда враждовал с Тан Цзином и не хотел, чтобы Сун Хуайэнь лишил его возможности урвать заслугу в подавлении восстания. После восстания Тан Цзина Сяо Ци стал еще более настороженным и подозрительным. Действия Ху Гуанле могли подлить масла в огонь.

Когда в столицу вступили генералы под командованием Ху Гуанле, полагаясь исключительно на собственные заслуги, они вели себя совершенно безрассудно. Больше всего в жизни Ху Гуанле ненавидел высокопоставленных членов аристократических семей. Он всегда находил неприятности на свою голову и был недоволен тем, что Сяо Ци старался завоевать доверие влиятельных домов. Он многократно открыто выражал свое недовольство политикой Сяо Ци, говорил, что тот пользуется авторитетом и что он забыл свои корни. И что он пришел к власти, пользуясь именем своей жены, и забыл о своих братьях.

Раньше Сяо Ци никогда не забывал дружбу со старыми друзьями, он скрывал свои истинные чувства, но после восстания Тан Цзина он больше никому не будет потворствовать.