Полуденное солнце слепило глаза, мир вокруг словно замер. Солнечный свет отражался от острого края наконечника стрелы. Когда Цзыдань поднял руку, кровь застыла в моих жилах. Острие стрелы находилось в пяти шагах от горла Сяо Ци.

Цзыдань сжимал белоснежное оперенье, я могла разглядеть вздувшиеся на его руке вены. Лук изогнулся в виде полумесяца. Тетива была натянута с такой силой, будто она вот-вот порвется. Казалось, вздохнешь лишний раз, и Цзыдань выстрелит. Лицо Цзыданя и костяшки его пальцев побелели, холодный свет отражался от наконечника стрелы.

Между небом и землей клубился мертвенно-белого цвета холод, и где-то там застыла фигура Сяо Ци в черных одеждах и золотых доспехах. Он неподвижно сидел верхом спиной ко мне, поэтому я не могла разглядеть выражение его лица. Я видела только его прямую спину. Черные, расшитые золотом рукава ниспадали по бокам лошади. Сяо Ци был непоколебим, точно горный пик, и чист, как источник [108].

– Ваше величество, умерьте гнев, – сказал Сяо Ци спокойно, но по его тону мне показалось, что он улыбался. – Роковая ошибка – и чэнься [109] истечет кровью.

Лицо Цзыданя стало белее бумаги.

Если Цзыдань выпустит стрелу и кровь Сяо Ци окропит императорский дворец, обязательно последует расплата. За беспорядками последуют убийства. Кровь самого ненавистного человека, быть может, умерит гнев, и забудутся обиды, однако за это придется поплатиться жизнями родных, любимых, быть может, даже жизнями инородцев.

– Ваше величество!

Хриплый от рыданий голос расколол застывший от холода воздух. Императрица Ху упала на колени перед лошадью Цзыданя, красный шелк стелился по земле, дрожали драгоценные бусины на ее фениксовой короне.

Я никогда не видела ее такой слабой и беспомощной. Молодая императрица, искренняя улыбка которой была прекраснее заката, в этот момент лишилась своей красоты. Повесив голову, она всеми силами пыталась подавить рвущиеся изнутри всхлипы от бегущих из глаз слез, но плечи ее продолжали яростно дрожать. Она стояла перед мужчинами, соперниками, которые не удостоили ее и взглядом. Просто позволили императрице и будущей матери стоять в пыли на коленях.

Стрела в руках Цзыданя дрожала, тетива была натянута до предела, но казалось, что он начал немного расслаблять руку. Женщина, закрывающая лицо руками и умоляющая его остановиться, в конце концов, была его женой.

Если бы на ее месте была я, Сяо Ци сжалился бы? Но я никогда не узнаю ответа на этот вопрос. Я не Ху Яо и никогда не паду на колени перед сильным противником.

Я спустилась к Ху Яо и наклонилась, чтобы помочь.

– Ваше величество, успокойтесь. Его величество и ван-е просто меряются силами.

Я потянула императрицу к себе правой рукой, а в рукаве левой руки сжала кинжал. Подняв глаза, я посмотрела прямо на Цзыданя. Он уже видел этот кинжал.

…Цзыдань, если ты выпустишь эту стрелу, я отомщу за своего мужа. Прольется не только кровь члена императорской семьи, но и моя.

Он пристально смотрел прямо на меня, взгляд его был острее ножа, он пронизывал меня насквозь. В какой-то момент я увидела в его глазах проблеск света, вспыхнувший лишь раз только для того, чтобы сжечь последнюю надежду и оставить после нее лишь пепел.

Сяо Ци слабо улыбнулся и чуть склонил голову ко мне. Солнечные лучи очерчивали его острые черты лица, а уголки его губ изогнулись в холодной улыбке.

– Ванфэй говорит совершенно правильно. Его величество – великолепный стрелок. Презренный слуга стыдится своих навыков.

Он громко рассмеялся, развернул лошадь, спешился и гордо развернулся спиной к луку Цзыданя. Не оглядываясь, он спокойно двинулся к церемониймейстеру.

Церемониймейстер опустился на колени и, осторожно сжимая двумя руками чашу, высоко поднял ее над головой.

Я помогла Ху Яо встать, передала ее в руки служанки, затем развернулась к Цзыданю и отдала ему глубокий поклон.

– Рабыня желает подать это вино его величеству.

Я взяла белоснежными руками нефритовый чайник для вина. Букет ароматов ударил мне в нос. Я наполнила до краев две золотые чаши и обеими руками взяла драгоценный поднос из зеленого нефрита.

Руки Цзыданя медленно опустились, напряжение испарилось. Будто ничего и не произошло.

Сяо Ци взял чашу и поднял ее за здоровье его величества. Черные рукава развевались на ветру, губы изогнулись в улыбке, а выражение лица выражало гордость.

На поле больше никого не было, ветер гонял песок под ногами. Сквозь завывания ветра я услышала громкий голос Сяо Ци:

– Да здравствует император!

Толпа взревела, и голоса их заглушили звук падающего на землю лука. Под крики и восхваления Цзыдань, сидя на лошади, чуть поклонился.

На следующий день придворный лекарь сообщил, что императору нездоровилось и что ему нужен покой и отдых. Вскоре было объявлено, что императору незамедлительно потребовалось переехать в пригородный дворец Ланьчи, политикой двора отныне будет заниматься Юйчжан-ван.

Произошедшее теперь необратимо.

Я понимала, что Цзыдань задержится в Ланьчи надолго, никто не сможет сказать точно, когда он вернется ко двору. Повсюду шла молва о том, что император преступил нормы морали и публично повел себя недостойно. Также говорили и о том, что он желал застрелить заслуженного государственного деятеля и героя, посмев сокрушить хрупкий государственный строй… Ходили и более неприятные слухи, которых я не хотела бы знать.

Наконец, у Сяо Ци появилась веская причина заключить Цзыданя в тюрьму.

Я не понимала, о чем Цзыдань вообще думал. Зачем ему было убивать Сяо Ци? Я всеми силами старалась защитить его, но он сам нарвался на острие меча. Что я еще могла сделать для него? Я только могла обеспечить ему комфортное пребывание во дворце Ланьчи, чтобы ему жилось не так тяжело. С другой стороны, он смог совладать с гневом и защитить Ху Яо, чтобы их ребенок смог появиться на свет.

Я настояла на том, чтобы императрица Ху осталась во дворце.

Когда мы вернулись во дворец, Ху Яо одолела лихорадка и она потеряла сознание. Несколько дней подряд я интересовалась ее состоянием, но с каждым днем ей становилось только хуже. Меня волновала ее безопасность, и, несмотря на уговоры придворного лекаря, я настояла и смогла навестить ее.

Отодвинув прозрачный полог балдахина, я увидела лежащую в постели Ху Яо. На ее бледном лице горел болезненный румянец, тонкие брови были нахмурены, а искусанные губы упрямо сжаты. Ее тревожили беспокойные сны.

Я потянулась, чтобы коснуться ее лба, но тетя Сюй остановила меня и сказала:

– Тело ванфэй драгоценно. Придворный лекарь настаивал, что не следует приближаться к больной.

Голос потревожил сон Ху Яо. Не успела я ответить тете, как тело императрицы задрожало, ресницы дрогнули и она, взглянув на меня, произнесла всего одно слово. Я была ближе всего к ней и ясно расслышала, что она сказала «ван-е». Сердце мое дрогнуло. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Отослав всех слуг и лекарей из ее покоев, я осталась с ней наедине.

– А-Яо, скажи мне – кого ты хочешь увидеть?

Я нежно сжала ее руку, сухую и горячую. Ху Яо очнулась, но она как будто была не со мной. Взгляд ее был расфокусирован, и я видела в ее глазах печаль.

– Ван-е, – обессиленно говорила она, – пощадите императора… пощадите его дитя… А-Яо будет послушна, А-Яо знает, что была неправа…

Она с силой сжала мою руку, будто тонула и цеплялась за спасительную соломинку. Отступив на шаг, я вдруг потеряла опору и упала на край кровати. Меня будто окатили ушатом ледяной воды, а я ничего не могла поделать.

Ху Яо была игральным камешком в руках Сяо Ци. Но она всем сердцем была ему предана! Меня одолевал водоворот мыслей. Она молода и откровенна. Несмотря на то что она – из рода Ху, она не собиралась причинять Цзыданю вред… Перед глазами стояла картинка случившегося на поле. Цзыдань, сжимавший лук. Цзыдань, бросивший лук. Цзыдань, стрелявший из лука. Его злые, обезумевшие глаза. Он отличался от Ху Яо. Он был другим. По спине пробежал холодок. Я не могла больше думать о них.

Цзыдань… Он знал правду.

Когда он узнал, что его жена – лишь игральный камешек в чужих руках, он немедленно подумал обо мне, потому что жену ему выбрала я. Это я поставила эту игральную фигуру на поле… Я и представить не могла, какая его захлестнула обида. Какая ярость. Именно эти чувства заставили его у всех на глазах наставить на Сяо Ци стрелу.

Он ненавидел Сяо Ци. Ненавидел меня. Ненавидел Ху Яо. Ненавидел всех, кто издевался над ним… Если у меня еще остался шанс объясниться перед ним, могла ли я попросить у него прощения? Я согнулась и закрыла лицо руками. Я так хотела плакать, но слез не осталось.

Именно в этом до боли знакомом зале всю свою жизнь провела моя тетя, а теперь тут страдала Ху Яо.

Миновав дворцовые ворота, я растерянно шла, не зная, куда идти. Но ноги куда-то вели меня, будто что-то тянуло вперед. И я покорно шла в ту сторону. Меня догнала тетя Сюй и встревоженно спросила:

– Ванфэй, вы куда?!

Я немного постояла, задумавшись, и наконец поняла, что дорога эта вела прямо к императорскому дворцу. Но во дворце никого не было. Как не было там и того, кого я так хотела увидеть.

Опустилась безмолвная ночь. Сидя под ярким расписным шелковым дворцовым фонарем, я наблюдала за склонившимся за бумагами Сяо Ци. Я очень хотела поговорить с ним, но сдерживалась. С губ сорвался тихий вздох.

Даже если я задам ему интересующие меня вопросы, разве я смогу на что-то повлиять? Он неоднократно скрывал от меня многое. Не сказала бы, что и я была чиста на душу. Мы уважали друг друга, но не всегда были готовы пойти на компромисс. Если уж на то пошло, это не было поводом к разводу. Мы еще способны были простить друг друга. Хотя бы поэтому мы сможем продолжать быть вместе. Только теперь я, наконец, научилась держать язык за зубами.

В тот день, когда на церемонии император потерял над собой контроль, именно Сяо Ци всю дорогу нес меня на руках. Когда я села в императорскую повозку, мое непоколебимое спокойствие поглотил небывалый страх. Острие стрелы находилось в пяти шагах от его горла… Только от одной этой мысли холодный пот впитался в мои тяжелые одежды. Все было хорошо только потому, что он рядом. Если я потеряю его – жизнь моя канет в пучину тьмы.

Я осознала разницу в чувствах к этим двум мужчинам. Если Сяо Ци убьет Цзыданя, я буду несчастна. Но если Цзыдань убьет Сяо Ци, я буду мстить с готовностью отдать за него свою жизнь.

Приближалась годовщина смерти моей матери. Брат находился на землях туцзюэ и должен был давно вернуться домой. Но от него продолжительное время не было вестей.

Сяо Ци старался утешить меня. Он говорил, что путь в Северный Синьцзян долгий и задержки в пути совершенно естественны. Но я видела затерявшееся между его бровей волнение. Я понимала его чувства. А он – мои. Так совпало, что в Северном Синьцзяне должна была случиться смена власти, а туцзюэ всегда отличались переменчивым нравом. Даже если брат действительно задержался в дороге, он мог бы прислать хотя бы весточку.

В столице вестей из Северного Синьцзяня не было уже полмесяца. Чиновники сообщили, что обвалилась горная дорога – сообщение с севера на юг было заблокировано.

Мне показалось, что все это было очень странно. Несмотря на то что Сяо Ци не всегда посвящал меня в политические дела, я заметила и в его поведении некоторую тревогу.

Последние несколько дней я была очень раздражительной – я даже не понимала почему. Не спала по ночам. И не чувствовала вкус еды. Женская интуиция никогда не подводит, особенно когда женщина сталкивается с бедой.

Несколько дней спустя в Северном Синьцзяне произошла катастрофа, потрясшая общественность. Генерал Тан Цзин поднял восстание, а туцзюэ, воспользовавшись случаем, повели войска к нашим границам.

Вспыхнули сигнальные костры, приграничные города захватили война и хаос. Тан Цзин всегда был жаден до власти и славы, он кичился своими достижениями и с недоверием относился к политике двора. Он всегда открыто выступал против родов Ху и Сун и ненавидел Сяо Ци. Когда у него отобрали военную власть, он поднял восстание.

Шел девятый день шестого лунного месяца.

Тан Цзин обезглавил новоназначенного правительственного комиссара по подавлению беспорядков Северного Синьцзяна, захватил заместителя командующего и распустил среди войск слухи, что Юйчжан-ван не терпит достойных чиновников, оказывал давление на молодых воинов и узурпировал военную власть, чтобы угодить знати. Я боялась, что в случае, если старая гвардия и ветераны окажут сопротивление, все погибнут.

Слухи поползли дальше, народ был в ужасе. Некоторые солдаты из старой гвардии, которые всю жизнь уважали Сяо Ци, отказались прислушиваться к слухам, за что их задерживали и снимали с постов.

Цаньцзян [110] Цао Ляньчан бросил все силы, чтобы противиться мятежникам, за что был обезглавлен. Ворота военного лагеря забрызгало кровью.

Тан Цзин возглавил пятьдесят тысяч повстанцев и под покровом ночи совершил налет на Ниншо. Солдаты, отказавшиеся идти за генералом, были убиты. Остальные вынужденно сдались.

С рассветом на горизонте с юга затрепетали знамена с волчьими головами, принадлежащие хану туцзюэ Хулюю. Стотысячная конница туцзюэ, подобно буре, с ревом мчалась вперед, поднимая столбы желтого песка.

В течение двух дней и ночей повстанцы Тан Цзина штурмовали городские ворота и ожесточенно сражались с солдатами Ниншо.

К пятой ночной страже [111] следующего дня у стен города разлились реки крови, горами громоздились трупы. Гарнизон Ниншо под командованием генерала Му Ляня и его заместителя Се Сяохэ отчаянно отстаивали позицию: разжигали сигнальные костры, отправляли в столицу гонцов на самых быстрых лошадях.

В полдень третьего дня с севера прибыли войска туцзюэ. Один из правителей, Доло, лично провел через пустыню двести пятьдесят тысяч солдат, пожелав сравнять наши города с землей и сделать старые унижения белыми как снег [112].

Четыреста тысяч тигров и волков залили Ниншо кровью и усыпали трупами.

Цзянся-ван и Чаннин-гунчжу, когда только прибыли на земли туцзюэ, были захвачены Хулюем и отправлены под конвоем на передовую.

Восстали двенадцать племен Северного Синьцзяна.

Пятнадцатого числа Ниншо был уничтожен.

Му Лянь погиб в бою. Его жена надела доспехи и пошла на войну. Она погибла в сражении на стене города. Туцзюэ вошли в город, разграбили его, затем подожгли. Те, кто оказывал хоть малейшее сопротивление, были убиты. Некогда оживленный пограничный город за одну ночь превратился в скотобойню.

Се Сяохэ спас дочь семьи Му, вырвался из осады и, залитый кровью, в ночи бежал на юг.

Сяо Ци учредил кампанию по защите северной границы. Когда Тан Цзин расквартировал гарнизоны, Сяо Ци видел передвижение его войск как на ладони. Тан Цзин прославился как «змея в брюхе» за свое коварство и стремительность. Он считался храбрым полководцем своего поколения. Если так посмотреть, Сяо Ци еще не встречал равного по силе противника.

Повстанцы стремительно продвигались дальше, объединившись с силами туцзюэ. Несколько округов попытались дать противнику отпор, но у них ничего не вышло – не все были готовы к столь стремительной атаке. Никто прежде не сталкивался с силами Тан Цзина, гарнизонные войска значительно уступали повстанческой армии и туцзюэ.

Когда Ниншо пал, противник, точно рассвирепевшая волчья стая, ринулся дальше. Северный Синьцзян был растоптан железными копытами. За десять дней мы потеряли четыре округа.

Туцзюэ ступили на Большую центральную равнину [113]. Новость эта была подобна грому среди ясного неба и потрясла всю Поднебесную.

В стенах императорского дворца переполненный горем генерал Се Сяохэ кричал о случившемся. Каждое его слово было обагрено кровью его братьев по оружию.

В императорском дворце не было ни одного гражданского и военного чиновника, кто не скорбел бы о потерях. Шурин генерала Му и шилан Цао Юнь лишились чувств. Се Сяохэ и остальные генералы просились на фронт, желая положить свои жизни на защиту родины.

Так и наступила вечная разлука с Му Лянем, молодым генералом, противостоявшим со мной врагу в Ниншо, с его чистой и скромной супругой.

Словно купаясь в кровавых вестях, я стояла перед чиновниками, плачущими кровавыми слезами подчиненными, желающими отомстить, перед семилетней сиротой из рода Му… А рядом со мной – известный регент, полководец и мой муж. И сейчас я, как никто другой, понимала его чувства.

Прежние подчиненные и ветераны, преданные ему десятилетиями, за одно утро подняли мятеж. Привели волка в дом. Наши земли оказались в руках врага, и огромное количество невинных людей вновь почувствовало вкус настоящей катастрофы.

Мир и благополучие, которых Сяо Ци добивался половину своей жизни, – все рухнуло в одночасье. Сейчас ему было больнее всех. Сейчас он больше всех ненавидел предателей. И сильнее, чем кого-либо, его терзали сожаления.

Внимание всего мира теперь было обращено на одного человека – Юйчжан-вана, Сяо Ци. Имя это принадлежит злому духу в мирные дни. И небожителю во времена смутные.

Дворец выпустил три высочайших указа, потрясших всю Поднебесную.

В первом – генералу Му был посмертно присвоен титул Вэйле-хоу[114]. Его супруге – Чжэньле [115]. А его дочь стала приемной дочерью Юйчжан-вана.

Во втором – всем погибшим в Ниншо солдатам посмертно присвоили титулы знати, а их семьям обязались выплатить крупные суммы.

В третьем – Юйчжан-вану было приказано подавить восстание. Через три дня он выступит в Северный поход.