Летний зной постепенно отступал, сменяясь равнодушной прохладой осени.

Брат вернулся в столицу в последний день сезона дождей. Солнце согревало поля, над головой распростерлось чистое лазурное небо, облака неторопливо тянулись к горизонту.

За воротами Чаоянмэнь развевались сигнальные флаги и золотой императорский штандарт. В сопровождении подчиненных прибыл главный руководитель по укреплению реки, исполнявший высочайшее повеление императора, Цзянся-ван. Пурпурное одеяние и накидка из струящейся парчи старшего брата развевались на ветру, покачивалась нефритовая подвеска на его поясе. Этот мужчина – небесное светило, очаровавшее несметное множество столичных девиц, – мой гордый старший брат.

Я стояла у ворот и пристально смотрела на брата. Мягкий климат и туманы Цзяннани не только подарили ему романтический дух, но и вырезали на его лице немного спокойствия. Сяо Ци и брат плечом к плечу ступили на обнесенную стенами дорогу. Брат чуть склонил голову, посмотрел на меня и улыбнулся. Его красивые густые брови были слегка приподняты. Сейчас он очень походил на своего восхитительного отца, который превосходил по рангу всех. Здесь и сейчас двое моих самых близких и любимых мужчин, наконец, были снова рядом, рука об руку ступая во дворец.

Не успев смыть с себя пыль дорог, брат спешно отправился в Цыань-сы, чтобы отдать поклон почившей матери. Перед гробом матери мы – старший брат и младшая сестра – снова встретились и посмотрели друг на друга. Мы будто чувствовали на себе ласковый взгляд матери.

Беззвучно минули еще четыре времени года. Матушка скончалась, старший брат вернулся домой, а я прорвалась сквозь ветра и иней [75], что кинжалу подобны.

– А-У, – тихо позвал меня брат. Глаза его были полны печали.

– Мой старший брат в самом деле такой глупый, – сказала я, чуть улыбнувшись и опустив голову ему на плечо. – Только и может, что дурачить свою сестренку.

Он погладил меня по голове и прижал к себе.

– Глупая девчонка, как всегда самолюбивая и дерзкая.

Я закрыла глаза, нежно улыбаясь.

– В кого ты таким глупым уродился?

– Столько лет ты терпела обиды. – Он тихо вздохнул. Я чувствовала, как от его одежды исходил едва заметный аромат гибискуса. – С этих пор старший брат всегда будет рядом и никому не позволит обижать тебя.

Прижавшись к его плечу, я зажмурилась, стараясь сдержать слезы.

Когда старший брат вернулся в столицу, среди нескольких его наложниц я вдруг приметила ребенка. Наложница Чжу Янь родила моему брату очаровательную дочь по имени Цинъи. Старший брат сказал, что из всех его детей только Цинъи похожа на меня в детстве. Не знаю, из-за этих ли слов, но даже Сяо Ци, всегда избегавший детей, влюбился в этого ребенка.

Вечером, искупавшись, я распустила мокрые волосы и лениво откинулась на парчовую спинку лежанки. Сяо Ци сидел рядом, читал бумаги и свободной рукой медленно поглаживал мои волосы.

Я задумалась об очаровательной Цинъи, как вдруг мне пришла идея:

– Может быть, удочерим Цинъи и будем растить как нашу дочь?

Сяо Ци замер, взгляд его мгновенно похолодел.

– Прежде чем воспитывать чужих детей, нам стоит сначала о себе позаботиться. Не выдумывай.

Я опустила голову и ничего не ответила. Притянув меня к себе, он нежно посмотрел на меня и сказал:

– Когда ты поправишься, у нас обязательно будет свой ребенок.

Я посмотрела на него, выдавила улыбку и сказала:

– Цинъи рождена не от главной жены. Когда старший брат женится, неизвестно, сможет ли его будущая жена принять ее.

Сяо Ци улыбнулся и ответил:

– Сложно сказать. У Ван Су много наложниц, но, если будущая Цзянся-ванфэй будет такой же ревнивой, как ты, боюсь, у них дома не будет спокойной жизни.

Увидев, как я подняла брови и пристально посмотрела на него, Сяо Ци тут же взял все свои слова обратно и сказал с улыбкой – Очевидно же: когда говорят, что у мужчины из Ци счастливая судьба [76], – все это лишь сказки рассказывают.

– Правда? Знаю я одного человека, который раньше считал иначе. – Я с улыбкой покосилась на Сяо Ци.

Сяо Ци неловко кашлянул.

– Это старая история, ни к чему поминать прошлое…

На десятый месяц второго года правления императора Юнли Сянь-ван возглавил трехсоттысячное войско и несколько десятков маршалов, и они вернулись ко двору с победой. Пленных с юга также препроводили в столицу – прежние ваны и сановники вернулись домой в цепях. Народ страстно желал увидеть виновников войны.

Сяо Ци и все официальные чины покинули город, чтобы вместе приветствовать Сянь-вана. Также они объехали военные лагеря, чтобы вознаградить солдат. Сяо Ци исполнял обязанности регента при дворе, он стоял выше всех в правительстве, но он не смог отказаться от воинской славы.

Ореол заходящего солнца слепил глаза. То, что должно было произойти, в конце концов произошло.

Я стояла в главном зале резиденции Сянь-вана, прикрыв глаза, вспоминая события у ворот Чаоянмэнь. Мощь и слава могучих воинов, флаги и знамена, заслонившие солнце, – великолепное зрелище. В ярких лучах я видела лица великих героев – надменный Сяо Ци, презирающий врагов. Мой высокомерный изящный старший брат. Сун Хуайэнь – молчалив, но решителен. Резкий, как стрела, Ху Гуанле… Был там еще один человек…

Я медленно вышла из зала и ступила на красную дорожку, застеленную поверх золотого песка на узкой, обнесенной стенами дороге. За моей спиной взметнулась золотая накидка из шелковых нитей, и я повела за собой людей навстречу повозке Цзыданя.

Перед резиденцией стоял почетный караул. Брат в одеждах белее снега ехал впереди на белом коне с пурпурной уздечкой и резным седлом. Он был прекраснее нефрита, точно божество ветров. За ним ехала повозка с парчовыми занавесками. Цзыданя нигде не было видно. Я растерянно посмотрела на брата. Он спешился и отошел в сторону.

Придворный евнух громко пропел:

– Приветствуем его высочество Сянь-вана!..

Сопровождающий повозку слуга поднял парчовую занавеску. Руки слуги коснулась бледная тонкая рука. Изнутри раздался приступ кашля. Слуга помог Цзыданю сойти с повозки. На нем было темно-лиловое парадное одеяние, подпоясанное украшенным яшмой поясом с пурпурными лентами, волосы венчала золотая корона. Широкие рукава одеяния колыхались на ветру, из-за чего и без того хрупкая фигура Цзыданя терялась в тяжелых тканях. Казалось, что эти одежды велики ему. Лучи заходящего солнца осветили его лицо – кристально-белое, почти прозрачное.

Я пристально посмотрела на него – сердце мое сжалось с такой силой, что я не могла сделать и вдоха. Все склонились в поклоне. Напрягшись всем телом, я также поклонилась. Когда я подняла взгляд, то заметила, как спокойно Цзыдань смотрит на меня. В его глазах не осталось и тени тепла, а губы тронула равнодушная улыбка.

Брат шагнул вперед и встал между нами. Одной рукой он коснулся руки Цзыданя, а вторую положил на мое плечо. По привычке обходительно улыбнувшись, он громко заговорил:

– Ваше высочество Сянь-ван утомился от долгой дороги! Не нужно церемоний! Вы только взгляните на восстановленную резиденцию Сянь-вана! Цзыдань еще не знает, как много А-У вложила сил! А какие сады – они даже не сравнятся с садами Шуюй!

Я улыбнулась, чуть отвернувшись, опустила глаза и сказала:

– Его высочество Сянь-ван утомился от долгой дороги, вам требуется отдых. Этим вечером цешэнь приготовила для его высочества скромные угощения.

– Благодарю ванфэй за доброту… – Цзыдань слабо улыбнулся, но, не успев договорить, вдруг прикрыл рот рукой и закашлялся.

Я испуганно посмотрела на брата. Встретившись с его обеспокоенным взглядом, я чувствовала, как сердце мое разрывалось на куски.

Зажглись фонари, в резиденции начался пир.

Струился дым благовоний, звучала музыка, в разгар пиршества перепутались кубки и бирки [77] – словно вернулись времена пышных праздников в стенах императорского дворца. Цзыдань сидел во главе стола – он переоделся в светло-лазурное повседневное платье. В роскошном зале он выглядел как само воплощение скорби. После трех чарок вина его щеки необычно заалели – кожа его казалась еще белее и прозрачнее. Даже гости, похоже, заметили в нем что-то неладное и перестали пить. Обмениваясь растерянными взглядами, они наблюдали, как он снова наполнил свою чарку вином и поднял ее в тосте.

Я нахмурилась и посмотрела на брата. Он встал и сказал с улыбкой:

– Как давно я не видел цвет лунного света! Цзыдань, пойдем вместе полюбуемся луной.

Цзыдань был немного пьян – улыбнувшись, он ничего не ответил. Брат подошел к нему и помог встать. Взяв бутылку вина в одну руку, Цзыдань, чуть пошатываясь, ушел вслед за братом.

Потерев виски, стараясь избавиться от внезапной тупой боли, я случайно услышала, как со всех сторон гости принялись обсуждать поведение Цзыданя. Я встала и окинула всех строгим взглядом – тут же повисла тишина.

– Уже поздно. Его высочество Сянь-ван уже ушел. На сегодня пир закончен. Прошу всех разойтись.

Спокойно договорив, я удалилась, взмахнув рукавом. Мне так не хотелось связываться с этими коварными свойственниками императора. Все эти высокомерные люди только и могли, что полагаться на собственную кровь, их волновало только количество еды на столах. Они никогда даже думать не станут о стремлении к лучшему – только и могут, что раболепствовать перед власть имущими. Кстати говоря, среди гостей были и мои двоюродные родственники. В свое время они были видными людьми и жили в достатке. Сегодня же они только и способны были, что заискивать передо мной, – даже не скрывали этого.

Когда я покинула главный зал, подул вечерний ветер – я почувствовала, как по телу пробежал приятный холодок. Когда голова моя очистилась от лишних мыслей, я невольно прыснула от смеха. Сама того не замечая, я все больше и больше походила на Сяо Ци, а на родных теперь смотрела свысока, как ханьцы.

– Где Цзянся-ван?

Я нахмурилась и огляделась – ни его, ни Цзыданя видно не было.

– Отвечаю ванфэй – Цзянся-ван сопроводил его высочество Сянь-вана в покои отдохнуть.

Я слегка кивнула и приказала слугам не идти за мной. Забрав А-Юэ, я направилась прямо в резиденцию Цзыданя. Ступая по узкому проходу вдоль великолепного сада, я вдруг увидела одинокую фигуру девушки – она задрала голову и смотрела в сторону покоев Цзыданя.

– Кто здесь? – Замедлив шаг, резко спросила я. Сердце забилось от страха.

Девушка перепугалась и вздрогнула. Вдруг я услышала дрожащий, нежный голосок:

– Цайвэй приветствует ванфэй.

Как же я была рада, что это она, – я даже вздохнула с облегчением. Уже подумала, что тут подчиненные Сяо Ци шпионят.

– Что ты здесь делаешь одна глубокой ночью?

Сначала она меня напугала, но теперь меня искренне взволновало, что она бродит здесь одна в такой час. Я не могла говорить с ней не в строгом тоне.

Гу Цайвэй опустилась на колени, спрятав пристыженный взгляд. Согнув изящную шею, она прикусила губу и ничего не ответила.

Я вздохнула – я могла только посочувствовать ее несбыточным надеждам, но все же немного гордилась ее упорству.

– Помнишь, о чем я говорила тебе? Неужели забыла?

Она еще ниже опустила голову и тихо сказала:

– Ванфэй наставляла Цайвэй, Цайвэй накрепко запомнила. Вот только… В сердце Цайвэй царит пустота и нет сожалений. Цайвэй ошиблась и не смеет требовать чрезмерного. То, что Цайвэй думает и делает, – это то, что желает сердце Цайвэй.

Я пристально смотрела на нее. В любой момент судьба может унести эту слабую, хрупкую женщину, что была нежнее молодого цветка, в неведомую даль. Пусть ей непросто раскаиваться, но ей хватало смелости говорить такие слова – это было достойно восхищения.

– Встань, – сказала я, вздохнув. – Следовать своему сердцу… ты очень храбрая. На том и покончим. Пойдем за мной.

Она робко встала и направилась за мной.

Когда мы ступили на порог резиденции, до ушей донесся отзвук падающей чарки, за которым последовал беспомощный голос брата:

– Цзыдань, ты хочешь напиться до смерти?!

Я стояла у дверей, и двое мужчин, перехватывающие друг у друга бутылку вина, одновременно повернули головы и ошеломленно посмотрели на меня. Я была в ярости от того, что мой брат растерялся и позволил Цзыданю выпить слишком много. Брат робко вытянул из пальцев служанки шелковый платок, чтобы утереть капли вина со своей одежды.

– Ты очень вовремя – я больше не могу его терпеть.

Цзыдань растерянно взглянул на меня, затем отвернулся и опрокинул вино в чарку.

– Я уже позвала лекаря. Я останусь здесь, можешь идти.

Я пристально смотрела на брата. Он как будто что-то хотел сказать, но, покачав головой, горько улыбнулся и сказал:

– Хорошо.

Встав к нему боком, я сказала:

– Только я вынуждена тебя побеспокоить по еще одному вопросу – сопроводи эту Гу-мэймэй домой.

Только сейчас брат заметил позади меня Гу Цайвэй и вздрогнул. Гу Цайвэй залилась краской от смущения и молча опустила голову. Глядя им вслед, я беспомощно улыбнулась. В этом мире столько грустных людей – хватило бы одного. Окружавшие меня слуги отступили.

Я встала прямо перед Цзыданем, но он как будто не видел меня. Он налил себе вина и поднял чарку. Бледная и тонкая рука, сжимавшая чарку, мелко подрагивала. Я выхватила бутылку из его руки, задрала голову и отпила прямо из горлышка. Вино лилось водопадом, стекая на мое лицо и тело. От горечи терпкого напитка на глаза навернулись слезы. Цзыдань подался вперед и схватил меня за рукав. Поперхнувшись, я резко отдернула руку и отбросила бутылку прочь – ударившись о стену, та разлетелась на куски.

– Раз так хочешь напиться – я составлю тебе компанию.

Я холодно посмотрела на него. Слова эти показались мне такими знакомыми, что сердце будто полоснули ножом. Цзыдань никогда не умел пить – когда он научился пить такое крепкое вино? Он смотрел на меня пьяными глазами, и сквозь застилавшую его глаза дымку я увидела мерцание, точно блики на воде.

– Кто ты?.. А-У не такая, как ты… Ты – не она.

Цзыдань смотрел прямо на меня. Его лицо, и без того белее бумаги, стало еще более бледным.

Душу мою разрывало от тоски, но я не могла сдержать горькую, но все же улыбку.

– Да, я больше не та А-У, что прежде! И ты больше не тот Цзыдань, которого я знала!

– Ты… – Цзыдань широко распахнул глаза в изумлении. – Ты похожа на императрицу!

Губы его тронула слабая улыбка. Он упал на кресло, растрепанные волосы рассыпались по его плечам, а лицо исказилось от печали.

– Но как А-У стала так похожа на императрицу? Я так пьян… А-У не может измениться. Она говорила, что будет ждать меня во дворце Яогуан!

Как же хотелось, чтобы он замолчал! Голос его был подобен казни «тысячи надрезов»! Поджав губы, я подняла со стола чарку, наполовину заполненную вином, и выплеснула ему на лицо.

– Цзыдань! Смотри внимательно! А-У давно изменилась! Все изменились! Только ты не хочешь меняться!

Вино капало с его бровей, стекало с лица. Он поднял голову, закрыл глаза и улыбнулся. Из уголка его глаз текли слезы.

Подавив печаль в сердце, я сказала с улыбкой:

– Один человек как-то сказал мне, что нет в мире ничего ценнее жизни! Пока ты жив, есть надежда! Я столько сил положила, чтобы ты мог наслаждаться жизнью, но ты… как ты мог так навредить себе?..

У меня не было сил продолжать. Замолчав, я отошла в сторону.

– Если ты думаешь, что я не смогу смириться с тем, что ты продолжаешь вредить себе… как же ты ошибаешься!

Я решительно отвернулась – я больше не могла смотреть, как он запускает себя, как уничтожает себя. Мне достаточно лишь раз взглянуть на него, чтобы сердце мое сжалось от невыносимой боли.

– А-У!

Я услышала, как он позвал меня. От его голоса у меня едва не навернулись слезы на глаза. Сердце мое замерло в груди, и вдруг я едва не рухнула на землю – он подошел ко мне со спины и крепко обнял. Его холодные губы коснулись моей шеи, его горячие слезы затерялись в моих волосах. Он целовал меня отчаянно, жарко, долго… Его объятия – знакомые до боли, вызывающие самые счастливые, но самые болезненные воспоминания, из которых не выбраться.

– Не уходи, не оставляй меня!

Его руки сомкнулись вокруг моей талии так крепко, что я не могла пошевелиться. Он будто вложил все свои силы, чтобы удержаться на плаву, чтобы не упасть. Будто он цеплялся за спасительную соломинку…

– Все изменилось, нет пути назад! – Я закрыла глаза и разрыдалась. – Цзыдань, прошу, опомнись! Молю – продолжай жить дальше!

Я чувствовала, как он дрожал. Он обнимал меня так крепко и не отпускал, я даже перестала сопротивляться – просто застыла в его руках. Через какое-то время я не выдержала и, стиснув зубы, решительно вырвалась из его рук и выбежала из дворца без оглядки.

Преступления пленных, которых доставили из Цзяннани в столицу, подтвердились. В тот же день, согласно высочайшему указу, они были приговорены к смертной казни, а их родственников либо сослали в далекую пограничную глушь, либо свезли в монастыри. Что до сообщников – на кого не собрали достаточно доказательств, тех кинули в темницу и подвергли жестоким пыткам. Сообщники либо дали признательные показания, либо из ненависти к власти покончили с собой. Менее чем за два месяца золотые ветви и яшмовые листья прежнего императора утонули в грязи и вскоре зачахли.

Жители округа Юэ первыми сообщили, что увидели в небе счастливое предзнаменование – с севера в небе проплыли облака-драконы, и величие их заслонило солнце. Следом за ними жители других округов принялись говорить о «счастливом предзнаменовании» в небе. Кто-то сказал, что белый тигр Бай-Ху [78] сошел с южных гор и взмыл в небо пурпурным светом. А кто-то – что царь черепах высунулся из реки Лошуй, чтобы поведать тайны природы… В какой-то момент на столичном рынке все начали напевать народные песни. Строчка из самой популярной песни гласила: «Закончится вино – погаснут две свечи». Звучит как самая обычная песня тех, кто любит на пиршестве испить вина. Но среди людей были и те, кто считал эту песню весьма красноречивой. Иероглифы в «закончится вино» – омофон словам «благословленный трон». А «свеча» – это «хозяин». В этом выражении был скрытый смысл, и по-другому оно звучало так: «Когда у благословленного небом трона истощаются силы, два хозяина сломят его».

Когда эта песенка стала звучать на всех перекрестках и в переулках, слова ее дошли и до дворца – что не всем, разумеется, понравилось.

Сяо Ци никак не комментировал, о чем говорили люди в округах, и делал вид, что не знает ни о какой песне. Придворные не понимали ход его мыслей, тайно строили догадки, но не решались делать замечания.

Как всем было известно, маленький император тяжело болен и очень слаб. Он жил во внутренних покоях дворца в окружении лекарей. Ветви императорской фамилии были обрублены под корень, а на престоле царствовал ван.

Павильон Фуюнь засыпало золотом листьев.

Мы с братом прекрасно проводили время и решили поиграть в облавные шашки.

Брат начал играть с черных камушков. В самом начале он постарался захватить побольше территории, но в какой-то момент начал серьезно обдумывать каждый свой ход. Я же закрепляла свои позиции, иногда поддавалась, намеренно напуская на себя расстроенный вид, заставляя брата сделать рискованный ход и пойти в атаку на мои позиции. В итоге я безрассудно оставила на поле несколько одиноких шашек и сама загнала себя в ловушку. Однако, пока брат захватывал малые позиции по краям поля, я смогла разделить огромную территорию брата в сердце поля.

– Умница! Отличный ход! – Расхохотавшись, Сяо Ци захлопал в ладоши.

Ломая голову над очередным ходом, старший брат уже был почти готов сдаться. Услышав комментарий Сяо Ци, он дернул рукавом и раздраженно сказал:

– Совершенный владыка, наблюдая за игрой, должен хранить молчание [79].

Я засмеялась и сказала:

– Только низкий человек сожалеет о своих ошибках.

Рука старшего брата застыла над полем. Пристально глядя на меня, он решил воздержаться от хода.

Сяо Ци был восхитительным игроком в шахматы и, глядя на действия моего брата, сразу понял, что он искал себе смерти. Сяо Ци засмеялся, потом посмотрел на меня, и мы засмеялись вместе.

Опавший лист медленно залетел в павильон и приземлился на доску. Золотой лист и агатовые шашки контрастировали со старой деревянной доской, придавая ей особый, причудливый, но красивый вид.

– Довольно! Все! Сдаюсь! – Брат признал свое поражение. Обреченно вздохнув, он сказал: – Непросто низкому человеку будет откупиться перед женщиной!

Кроме меня, единственным человеком, который мог так шутить с Сяо Ци, был мой брат. У них были диаметрально разные характеры и происхождение, у каждого – свои предрассудки. Старший брат считал Сяо Ци посредственным, а Сяо Ци относился к брату как к избалованному сыну богатых родителей. Когда же мы все отбросили свои предубеждения, то поняли, насколько важны друг другу. Они поладили не только в рамках дворцовой службы, но и в личных отношениях – теперь они стали близкими друзьями. Сегодня им выпала редкая возможность провести немного свободного времени вместе. Пока они смеялись и шутили, показался придворный евнух.

– Докладываю ван-е – Увэй-хоу просит аудиенции.

Сяо Ци подавил улыбку и слегка нахмурился. На лице его не отражалось ни гнева, ни радости.

– Наш Ху Гуанле все бранится без отдыха?

Я улыбнулась и покачала головой.

– Развлекайтесь. А я пойду прогуляюсь, погляжу, что наш помешанный задумал.

Сяо Ци улыбнулся, чуть кивнул брату, развернулся и ушел.

Покачивая в пальцах агатовую шашку, брат подавил улыбку и спокойно спросил:

– Отчего ей так не повезло оказаться в семье Ху?

– Что-то случилось с госпожой Ху? – Я подняла глаза на брата.

– В доме полководца не всегда оказывается скромная да добродетельная девушка. Род этот молод, характер у всех сварливый. Как можно выдать ее за Цзыданя? Не нужно женить их, не разобравшись.

Брат нахмурился, но даже так он выглядел очень красиво. Я невольно вспомнила нахмуренные брови Цзыданя, отчего сердце мое сжалось от болезненного укола. С той ночи он оставался в своей резиденции, чтобы поправить здоровье, и никуда не выходил.

Я больше не ходила в резиденцию Сянь-вана, но Сяо Ци однажды навещал его. В тот день я пожаловалась, что плохо себя чувствую, и отказалась идти. Сяо Ци не настаивал. Когда он вернулся, то равнодушно сказал, что Цзыдань стал выглядеть значительно лучше. Однако брат гораздо чаще посещал резиденцию Сянь-вана и время от времени носил Цзыданю его любимые стихи, книги, древние картины и ценные сокровища. Я слышала от брата, что Цзыдань холоден к нему. Говорит мало, почти всем недоволен. Однако он больше не пил вино и даже согласился принимать лекарства. Поскольку у моего старшего брата в меру его должности становилось все больше официальных обязанностей, он нечасто мог навещать Цзыданя.

В то же время Сяо Ци убеждал меня, чтобы я выбрала для Цзыданя наложницу, и с каждым днем он становился все более и более настойчивым.

Цзин-эр подрос, и скрывать его болезнь стало практически невозможно. Он жил во дворце один. Сяо Ци начал говорить о том, что трон рано или поздно унаследует Цзыдань. Его жена в будущем может стать императрицей и хозяйкой женской половины императорского дворца. Сяо Ци придавал этому немалое значение и всем сердцем желал, чтобы его женой стала дочь влиятельного военного чиновника. Я не могла противиться воле мужа, поэтому должна была приложить все силы, чтобы выбрать для него достойную, преданную и бескорыстную женщину.

Я не возлагала особых надежд на дочерей генералов, поэтому наугад выбрала несколько девушек. И никак не ожидала, что одна из женщин произведет на меня впечатление.

– Ты же не встречался с госпожой Ху – откуда ты знаешь, что она плохая? Если она грубит, это не значит, что она – плохой человек.

Я подняла упавший передо мной увядший лист и слегка улыбнулась.

– Виноградной лозе не стать высоким деревом.

Вдруг выражение лица старшего брата изменилось – он как будто что-то осознал:

– Ты сказала, что Цзыдань – это виноградная лоза?

Опустив глаза, я вздохнула:

– В прошлом Цзыдань был тонкой и нежной ивой, ныне он – засохшая лоза. Он сможет вновь получить шанс на выживание, только если свяжет себя узами с человеком, подобным высокому дереву.

Старший брат выдержал паузу, затем поднял брови и спросил:

– Так, значит, женщина из рода Ху, которую ты выбрала, будет его высоким деревом?

Я слабо улыбнулась, но не смогла ответить на вопрос брата. У каждого есть свое дерево, но кто на какое опирается – не каждый сможет ответить на этот вопрос.

Не только брат ставил под сомнение этот брак, еще и Ху Гуанле отказывался выдавать свою младшую сестру за члена императорского дома. Разумеется, Сяо Ци он слушаться не собирался именно по этой причине, потому и чинил препятствия. Этот несдержанный на язык мужчина совершенно искренне и горячо любил свою сестру – так же как брат любил меня. Если бы я собственными глазами не видела Ху Яо, в жизни не подумала бы, что у Ху Гуанле такая великолепная и милая сестра. Несмотря на то что Ху Яо молода, она вела себя как избалованная маленькая девочка, но не как высокомерная госпожа из известного рода. Манера ее высказываний и действий говорила о ее прямоте, искренности, а также храбрости. В тот день, когда я впервые встретила ее, она была в красном, как пламя, платье. Лицо ее было чистое, без косметики. Она посмотрела на меня и улыбнулась пленительными губами, и от ее улыбки меня будто озарило всполохами света ранней весны. Рядом с такой женщиной, каким бы мрачным ни был человек, туман обязательно рассеется. Глядя на Ху Яо, даже я лишалась возможности здраво мыслить. Она была молода и энергична, а у меня лишь ожесточенное временем сердце. Только такая светлая и решительная женщина могла бы стать хорошей спутницей Цзыданя.