За десять дней Хуэйянь не обнаружила ничего подозрительного. Я начала думать о том, что придворный лекарь был прав и у малыша действительно врожденные проблемы со здоровьем. Но Ваньжу-цзецзе не унималась и неустанно подозревала любого, отчего страшно пугала своих слуг. Любимые наложницы императора одна за другой обращались к нему с причитаниями, но его величество ничего не мог поделать.

В тот день я собиралась навестить отца. Прежде чем я успела покинуть резиденцию Чжэнь-гогуна, ко мне подбежал посыльный из дворца – он сообщил, что императрица обезумела и заставляла императора казнить Вэй-фэй. Когда я прибыла в Чжаоян, то узнала подробности, оказалось, что Вэй-фэй страшно обиделась на императрицу и при всех сказала о ней: «Сын его величества родился слабым здоровьем. Смерть в младенчестве – обычное явление. Не нужно поднимать столько шума по пустякам». Когда императрице доложили об этом, она пришла в ярость и решила, что это Вэй-фэй и прокляла маленького принца, а значит, заслуживает смертной казни. Император обожал Вэй-фэй и на требование императрицы лишь слегка отчитал ее, и это еще больше разозлило ее величество. Она продолжала настаивать, что Вэй-фэй должна умереть.

Ваньжу-цзецзе была в такой ярости, что никто ничего не мог поделать. Только когда я навестила ее, мне удалось поговорить с ней и умерить ее гнев. Чтобы прекратить конфликт и успокоить людей, император временно отправил Вэй-фэй в холодный дворец и запретил покидать его. С огромным трудом убедив императрицу вернуться в Чжаоян, я горько улыбнулась императору, а он – мне. Мы остались в безлюдном, безмолвном дворце Цяньюань и тихо вздохнули.

– Ваше величество…

Не успела я даже обратиться к императору, как он сразу перебил меня:

– Тут нет посторонних. Мы можем обращаться друг к другу как раньше! Не как император с ванфэй.

В прежние времена я называла его Цзылун-гэгэ. С тех пор много воды утекло, и я давно так не обращалась к нему. А сейчас он как будто ухватился за возможность хоть с кем-то поговорить по душам – он безостановочно жаловался мне на жизнь и непрестанно выражал недовольство тем, как тоскливо быть императором. Он едва вступил на престол, а при дворе уже царила неразбериха. Мятежные войска из Цзяннани еще не пересекли реку, а во дворце и без них содрогаются стены от больших потрясений. Я растерянно слушала его сетования, а сама думала: «Ты император и сейчас откровенно мне лжешь о том, как тяжела императорская судьба, в то время как большая часть государственных дел лежит на плечах Сяо Ци, от которого я ни разу не услышала ни слова об усталости. А ты только и можешь, что бесконечно жаловаться…»

– А-У! – вдруг взревел император, и я испугалась.

– Что-то не так?

– Ты вообще меня слушаешь? – Он глядел на меня с несчастным выражением лица.

Я замялась, пытаясь оправиться от испуга.

– Слушаю. Ты только что сказал, что цензор целыми днями доставляет тебе хлопоты, верно?

Он пристально смотрел на меня. Что удивительно – он не затаил на меня обиду, как раньше. Помрачнев, он бросил:

– Забудь, как-нибудь в другой раз поговорим… Ступай!

Я утомилась, а потому не сразу нашлась, что ответить. Я встала и поклонилась, собираясь уйти. Когда я отошла к выходу, он начал что-то бормотать. Обернувшись, я услышала:

– Я только что сказал: как было бы здорово, если бы мы не взрослели.

Я застыла, молча глядя на молодого императора, одиноко сидевшего в главном зале сгорбившись. В ярко-желтых одеяниях дракона он выглядел еще более подавленным – он походил на ребенка, на которого никто не обращал внимания.

Наконец, и у Хуэйянь появились новости – она узнала правду о «проклятии» во дворце Чжаоян.

Ваньжу оказалась права – вероятно, ее не подвел так называемый материнский инстинкт, связь с сыном. Также подтвердились и мои подозрения – к «проклятию» были причастны две пожилые нянечки, которые проводили с ним большую часть времени. Когда служанки и кормилица ложились спать, маленький принц ни с того ни с сего начинал громко плакать – так продолжалось каждую ночь. Из-за того что он не мог нормально спать, он, само собой, совсем изнемог. Неудивительно, что в еде и одежде маленького императорского сына не было ничего подозрительного. Никто даже не догадывался, что самый простой способ замучить маленького принца – не давать ему спать. Несчастный малыш не спал спокойно уже много дней! Я была в ужасе, когда узнала, что они смогли придумать такой хитрый и гениальный способ, не оставляющий следов! Хуэйянь пришлось очень постараться, чтобы найти улики. Я и подумать не могла, что у двух пожилых нянек могут быть такие злые сердца.

После пыток няньки, наконец, признались в содеянном. Они с самого начала подчинялись только Се-фэй. Их послали в Восточный дворец служить жене наследного принца – пешке в руках Се-фэй. Она была не в силах противостоять моей тете и делала все возможное, чтобы заслужить доверие будущей императрицы, дабы впоследствии ударить в самое слабое место тети – наследного принца. Но Се-фэй скоропостижно скончалась. В Восточном дворце остались две ее преданные пожилые служанки, которые по сей день строили коварные планы, чтобы помочь третьему принцу отвоевать трон. Они решили лишить его величество наследников, чтобы в конце концов трон перешел в руки Цзыданя.

В Восточном дворце у наложниц императора давно не было сыновей. Недавно один из новорожденных мальчиков погиб при родах. Зато было много девочек, и они стремительно взрослели. Я опасалась, что они тоже замешаны в коварном заговоре против императора.

Се-фэй была хрупка и прекрасна, точно силуэт, написанный бледной тушью. Женщина, которая до самой смерти скрывала свои намерения… Никто не ожидал от нее такого. Спустя какое-то время я задумалась: если Се-фэй преследовала свои цели, как она смогла выдержать железную руку тети и столько лет оставаться любимой наложницей? Вероятно, в стенах дворца ни одна женщина не оставалась с чистыми помыслами. Если только всех отправить за пределы дворца, туда, где они никогда не увидят дневного света. Как Цзыданя. Возможно, именно так, за стенами дворца, исчезли многие безымянные невинные души.

Мне не было холодно, но по телу побежали мурашки. Я порадовалась, что Цзыдань не замешан в этом… Если бы и он оказался причастен к такому кровавому и темному плану, я бы не оправилась от ужаса. Я размышляла о том, кто бы мог до такого додуматься… Столь жестокий заговор мог оказаться делом рук кого-то из самого близкого моего окружения.

Нянечек немедленно забили палками до смерти – если хоть кто-то узнает, что все это заговор Се-фэй, к ответственности привлекут и Цзыданя, и весь род Се. Ваньжу собралась с силами и с огромным трудом смогла сдержать злобу и сохранить все в тайне. Она повелела Вэй-фэй стать козлом отпущения и повеситься.

Я узнала одну правду, чтобы защитить маленького принца, но скрыла другую, чтобы защитить Цзыданя. Ценой этому стала жизнь невинной женщины. Повернув ладонь в одну сторону, я могу спасти чью-то жизнь. Перевернув в другую – лишить жизни. Спасти человека или убить – вот на что я способна… Похоже, мой брат был прав: я все больше и больше похожу на Сяо Ци.

С тех пор Ваньжу-цзецзе изменилась и стала все больше напоминать спесивую императрицу. Она строго следила за порядком во дворце. Наложниц, к которым она некогда была благосклонна, внезапно начала порицать. Император отправил к ней новых служанок, но на следующий день она всех отослала обратно. Она часто вступала с правителем в конфликты. Несколько раз он доходил до точки и был готов лишить жену власти… Вскоре молва о репутации ее величества Се как ревнивой и капризной императрицы распространилась по всей столице.

В первый лунный месяц все во дворце начали готовиться к празднику фонарей, а Сяо Ци – к военному походу на Цзяннань.

В этот день мы вместе прибыли ко двору. Он отправился по южному коридору, чтобы посовещаться о военных делах, а я пошла во дворец Чжаоян, чтобы обсудить предстоящий пир. Когда я переступила порог главного зала, то увидела, как в его сердце на коленях стояла женщина, а дворцовые служанки заставляли ее пить какой-то отвар. Императрица Се сидела в стороне и холодно смотрела на происходящее. Я давно поняла, какой она стала жестокой правительницей, но впервые видела, как она заставляет кого-то пить подобные отвары. Обратив на меня внимание, Ваньжу слабо улыбнулась и встала, чтобы поприветствовать. Вдруг женщина смогла вырваться из цепких пальцев служанок, опрокинула миску с отваром и бросилась к ногам императрицы, моля о пощаде. Даже не взглянув на нее, императрица махнула рукавом и велела увести.

Густой отвар растекался по полу, в воздухе повис острый лекарственный запах… До боли знакомый запах. В это время императрица что-то говорила мне, а я ошеломленно смотрела в ее глаза и не слышала, что она говорит.

– А-У? – Она удивленно посмотрела на меня. – Что с тобой? Почему ты такая бледная? Эта служанка напугала тебя?

Заставив себя улыбнуться, я извинилась, сказав, что мне нездоровится, и поспешно удалилась. Выбежав из дворца Чжаоян, не дожидаясь Сяо Ци, я вернулась домой.

Я как-то спрашивала у придворного лекаря, что за отвар я принимала. Тот отвечал, что это обычный тонизирующий и питательный напиток, поэтому я особо не задумывалась о его составе. Однако резкий запах, который я почувствовала сегодня во дворце, был точно таким же, как у моего лекарства. Я бы никогда не спутала этот запах с чем-то другим.

Послышался звук торопливых шагов – на пороге появился Сяо Ци.

– А-У…

Я обернулась и посмотрела на него – на его лбу выступили капельки пота. Похоже, он очень торопился ко мне.

– Императрица сказала, что ты внезапно почувствовала себя плохо. Что случилось? Ты звала лекаря?

– Ничего серьезного. – Я слабо улыбнулась и бросила взгляд на стоявшую на столе миску с лекарством. – Я попросила разогреть лекарство. Приму его и мне сразу станет лучше.

Сяо Ци, даже не взглянув на лекарство, сказал:

– Это лекарство не помогает тебе! Пожалуйста, позови лекаря!

– Почему не помогает? – Я посмотрела на Сяо Ци, продолжая улыбаться. – Разве это плохое лекарство? Я же должна принимать его каждый день.

Взгляд Сяо Ци слегка изменился – он пристально смотрел на меня. Когда я увидела, как изменилось выражение его лица, сердце мое успокоилось. Я взяла чашу в руки и опустила взгляд на отвар.

– Оно правда не помогает?

Он не ответил, а губы его сжались в тонкую линию.

Я улыбнулась, подняла чашу к губам, а затем расслабила пальцы, позволив ей выпасть из рук. Густой отвар расплескался по полу, а фарфоровая чаша разлетелась на куски. Я громко, от всей души, рассмеялась. Как же мне было смешно! Я смеялась так громко, что меня трясло. Сяо Ци позвал меня и, кажется, что-то сказал, но я слышала лишь собственный смех… Вдруг он заключил меня в сильные объятия, а я начала биться в его руках, стараясь вырваться, – как же я не хотела, чтобы он прикасался ко мне! Сколько бы я ни пиналась, он не разжимал рук. Вдруг шпилька выпала, и длинные волосы, точно тонкие шелковые нити, рассыпались по плечам. Любовь. Ненависть. Негодование. Муки. Чувства, от которых не сбежишь.

Силы покинули меня, и я просто обессиленно упала на его грудь, точно безжизненная тряпичная кукла. Я чувствовала, как от его тела исходил холодок, будто ледяные щупальца заползали в душу, пробираясь через кости и жилы к сердцу и заполняя собой пустоту. Я больше ничего не чувствовала. Ни гнева. Ни печали. Ничего. Внутри меня царила лишь безмолвная пустота.

Вот что за отвар он мне давал…

Он не позволил мне носить его дитя, не хотел, чтобы в жилах его потомков текла кровь рода Ван, он был против, чтобы в роду императора остался хоть кто-то с моей фамилией. О какой любви может идти речь? О какой верности до конца своих дней? Все это меркнет на фоне власти и силы. Сяо Ци продолжал звать меня. Я видела, как двигаются его губы, как он что-то говорит мне, – но не слышала ни единого его слова. Вдруг я почувствовала, как весь мир погрузился в безмолвие, как все замерло и все краски померкли. Его лицо было так близко ко мне, но при этом так далеко от меня, и образ его расплывался у меня перед глазами…

Я чувствовала его сильные объятия, слышала его дыхание, едва различала и то, как он продолжал звать меня. Но я не хотела просыпаться. Не хотела открывать глаза. Я почувствовала во рту горький, возможно, даже слегка сладковатый лечебный отвар… Отвар… Я снова задрожала всем телом, нашла в себе силы, чтобы оттолкнуть Сяо Ци, но его руки продолжали удерживать меня с такой силой, что я не могла пошевелиться. Лекарство постепенно вливалось в мой рот, а я не могла ничего поделать. Я просто сдалась. Застыла. Пока из уголков глаз не потекли слезы.

Сяо Ци отставил миску с лекарством и осторожно вытер остатки лекарства с моих губ. Я открыла глаза, посмотрела на него, слабо улыбнулась и спросила мягким, до боли нежным голосом:

– Теперь ван-е доволен?

Его пальцы застыли на моих губах, он пристально смотрел на меня.

Я улыбнулась и сказала:

– Если тебе не нужны наследники с кровью рода Ван, достаточно просто развестись и жениться на другой невинной женщине! Зачем принимать такие жестокие меры?!

Вдруг зрачки его сузились, а взгляд стал холоднее льда. Сколько боли было в его глазах…

– Неужели в твоих глазах я настолько ужасный человек?

Я снова рассмеялась.

– Ван-е – непревзойденный герой, которому я безоговорочно доверила свою жизнь!

– А-У, замолчи!

Он сжал кулаки. Он не сводил с меня глаз, и я видела, как холод в его глазах сменился неподдельной печалью.

– Ты – единственный человек, которого я люблю больше всех в этом мире! Но теперь даже ты считаешь меня своим врагом.

Он говорил хриплым голосом, и голос этот разбивал мне сердце.

Сказать было больше нечего, слишком поздно что-то менять. Любовь, ненависть, все чувства обратились в пепел.

Когда матушка вернулась из дворца Танцюань в столицу, она даже не заехала домой, а сразу направилась в Цыань-сы. Она была убита горем… И я понимала ее чувства.

В укромном домике под черным листоколосником вился зимний туман, из-за чего заросшая мхом ограда казалась холодной и прозрачной. Мы сидели с матерью, друг напротив друга, под крышей галереи и, наслаждаясь ароматом чая, вслушивались в долетавшее до нас издалека пение сутр. Тоска, пустота и печаль в моем сердце развеялись, не оставив после себя и следа. Матушка перебирала между пальцами буддийские четки и тихо вздохнула.

– Каждый день я молю о счастье перед Буддой за своих детей. У моего А-Су так много работы, не мне беспокоиться о нем. Но я никак не могу не беспокоиться о тебе.

Время позднее, а матушка, похоже, опять собралась ворчать на меня – нужно было собираться домой. Я встала и попрощалась с ней. Перед отъездом матушка попросила меня задержаться, чтобы я поела вместе с ней, но в храме подавали только скромную пищу – вкус этой еды мне совсем не нравился. Я горько улыбнулась и начала отказываться от еды.

Тетя Сюй улыбнулась и попыталась мне помочь:

– Ванфэй ждут дома. Юйчжан-ван очень любит свою супругу. Нет никаких сомнений в том, что любовь их крепка и сладка, как мед. Рабыня сама видела это собственными глазами! Старшей принцессе не стоит задерживать ванфэй.

Матушка посмотрела на меня и улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ, но так и не смогла ничего сказать на прощанье. Сердце мое разрывалось от боли… Все до сих пор были уверены, что мы с Сяо Ци по-прежнему глубоко любим друг друга. Но матушка понимала мои чувства и знала, как я страдаю. С того дня он перебрался в свой кабинет и больше не спал со мной. Уходил он рано, весь день его не было дома, а возвращался очень поздно. Мы жили под одной крышей, но встречались редко, раз в несколько дней. Я не ходила к нему, а он не навещал меня. Помню, как мы жили в Ниншо, – гордые, влюбленные. А теперь он ходил, понурив голову, даже не смотрел на меня… Вдруг у меня защипало нос, и я едва не заплакала прямо на глазах у матери.

Распрощавшись с матушкой, мы засобирались обратно. По пути к повозке тетя Сюй рассказывала мне разные сплетни, но она явно хотела сказать что-то еще, вот только никак не решалась. Я улыбнулась и спросила:

– Сюй-гугу, почему ты подражаешь характеру матушки? Раньше ты была более разговорчивой.

Она посмотрела на меня, и только когда она наклонилась, я увидела в ее глазах слезы.

– Старая рабыня хочет сказать кое-что. Рабыня просит прощения за дерзость, но такого сказать ванфэй я не могу!

Я склонилась к ней, помогая выпрямиться, и вдруг испугалась ее серьезного выражения лица.

– Сюй-гугу, ты наблюдала, как я росла. Пусть сейчас мы разного положения, но я всегда считала тебя выше по рангу. Если тебе есть что сказать – говори.

Она подняла голову, взгляд ее потускнел.

– Несколько десятков лет старая рабыня собственными глазами наблюдала, как старшая принцесса и господин канцлер учились на собственных неудачах. И старая рабыня поняла, что в нашем мире сложнее всего сохранить любовь. Ванфэй и ван-е глубоко любят друг друга, но сердца их не радуются смеху потомков. Старая рабыня переживает, что с годами тело ванфэй будет не таким крепким и вы не сможете выносить ребенка ван-е… Рано или поздно у ван-е появится наследник от наложницы. Слава сына возвеличивает мать, и род Хань затмит ванфэй! Ванфэй нужно как следует подумать об этом и быть начеку!

В глубинах храма, высоко в зимних горах, слова тети словно окунули меня в ледяной омут.

Я резко отвернулась, грудь моя вздымалась и опускалась, бурные эмоции захлестнули меня с головой. Мне потребовалось немало сил, чтобы взять себя в руки.

– Что делать, если я не смогу вернуть свое положение? Только говори ясно!

Тетя Сюй ошеломленно посмотрела на меня, не зная, что ответить. Голос мой дрожал, я продолжала:

– Что делать, если я не могу иметь детей?

На лице тети Сюй промелькнули тысячи всевозможных эмоций, а слова давались ей с огромным трудом:

– Ванфэй… ты…

– Что мне делать? Что ты скрываешь от меня?!

Я пристально смотрела ей прямо в глаза, а сердце мое было готово вылететь из груди. Создавалось впечатление, что все что-то знали, а меня держали в неведении. Вдруг тетя Сюй закрыла рот рукой, лицо ее исказилось от горя, и она зашлась в рыданиях.

– Старая рабыня заслуживает смерти! Старая рабыня слишком много болтает!

– Ты сама во всем призналась – говори!

Я не сдержалась и рассмеялась – как же больно! Но от горя я все равно хотела смеяться, постоянно задаваясь вопросом: что еще от меня скрывают?

Заливаясь слезами, тетя Сюй упала на колени. Задыхаясь от рыданий, она все равно говорила – с придыханиями и паузами, – но каждое слово было словно гром среди ясного неба. В какой-то момент я в ужасе застыла, вслушиваясь в ее речи:

– В тот день, когда у ванфэй случился выкидыш, началось обильное кровотечение. Жизнь ванфэй была под угрозой. Придворный лекарь сделал все возможное, и самого страшного удалось избежать. Однако он сказал, что подобное может повториться, и ежели ванфэй снова понесет дитя, никто не сможет поручиться, что дитя родится здоровым, а ванфэй выживет. Если снова случится выкидыш, произойдет большое несчастье…

Я и не заметила, как мы почти доехали до резиденции Юйчжан. В голове роились тысячи мыслей, но в сердце царила пустота. Я не чувствовала ни радости, ни печали. С одной стороны, меня одолевали печальные вести, а с другой – слова о том, как избежать верной гибели… Мне до сих пор неведомо чувство материнского счастья, но я уже понимала, что значит для женщины невозможность понести ребенка. Сяо Ци знал об этом, но отказывался говорить мне правду. Неужели он настолько самоуверенный, что думает, что сможет скрывать это от меня до конца своей жизни? Думает, что я не узнаю? Ему легче нести это горе одному?.. Глупец, который каждый день с улыбкой уговаривал меня принять лекарство. Глупец, который просто не смог донести до меня правду, особенно в моменты, когда я неправильно его поняла… Сколько всего я ему наговорила? Только теперь я понимала, что мои слова ранили его в самое сердце, раздробили ему кости, уничтожили все его труды. Он любил меня больше всего на свете, он всегда был искренен со мной, а в беде мы всегда были вместе, доверяли друг другу. Я и не заметила, как разрыдалась.

Когда повозка остановилась у главных ворот, уже стемнело. Не обращая внимания на слезы, бегущие по щекам, я побежала в кабинет Сяо Ци, думая лишь о том, будет ли он злиться на меня или найдет в себе силы и простит… Какая же я глупая! Как только я свернула в дальний коридор, я вдруг увидела женщину в парадных одеждах. Она шла мне навстречу. Волосы черные, талия тонкая, глаза ясные, зубы белые. Она вся светилась от счастья. Присмотревшись, я узнала Юйсю – теперь она госпожа Сяньи, Сяо Юйсю. Когда она переоделась в эти одежды, то словно переродилась. Я и удивилась, и обрадовалась одновременно.

– Юйсю, это ты!

Она робко опустила голову и прошептала:

– Сун… Генерал вернулся в столицу. Сегодня он прибыл в императорский дворец, чтобы поблагодарить за высочайшую милость, а также выразить бесконечную благодарность ван-е и ванфэй.

Меня вдруг осенило – с того дня, как ей позволили выйти замуж за Сун Хуайэня, во дворце произошла серия перемен. С тех пор у них не было возможности посетить дворец, чтобы выразить свою благодарность. Когда я была прикована к постели, в столице было относительно спокойно. Сун Хуайэня отправили в Синьи, чтобы держать Цзыданя под контролем и предупреждать о малейших изменениях среди рода Се и императорской семьи. Теперь же, когда все утряслось, траур прошел, Хуайэнь вернулся в столицу и доложил об исполнении приказания. Близился день их свадьбы. Я тут же поздравила Юйсю, а она раскраснелась от смущения. Я наблюдала, как эта прекрасная пара становится семьей, и печаль в моем сердце отступила, а на душе потеплело. Также Юйсю сказала, что Хуайэнь обсуждал военные дела в кабинете Сяо Ци. Ей неудобно было входить, поэтому она пошла сюда, чтобы дождаться меня. О Хуайэне она говорила стыдливо, отчего во всей красе раскрывалось ее обаяние. Я шла рядом с ней и улыбалась. Она сказала:

– Когда он вернулся, он снова привез орхидеи. Цветы были очень красивы, но листья оказались сломаны – какой он неосторожный…

Сердце вдруг пропустило удар – кажется, что-то случилось с Цзыданем… Два дня назад он должен был передать через Юйсю сообщение, но я все эти дни была не в себе и избегала встреч с гостями. Юйсю же просто не поняла, что Сун Хуайэнь пытался донести до меня какие-то сведения.

Только когда Сун Хуайэнь навестил меня, он все рассказал. Несколько дней назад оставшиеся войска мятежников совершили набег на Синьи, намереваясь похитить Цзыданя. Замысел их не удался, зато они вызвали гнев Сяо Ци. Император отдал приказ провести тщательное расследование и отправил своих людей в Синьи для охраны заключенного. Я вздохнула с облегчением – мне достаточно знать, что Цзыданю ничего не угрожает. Вот только я не ожидала, что мятежники, верные почившему императору, окажутся настолько упрямы и снова попытаются вернуть трон. Я боялась, что своими действиями они ставили под угрозу жизнь Цзыданя.

Проводив Сун Хуайэня, я долго тревожно размышляла. Я и не заметила, как оказалась у двери кабинета Сяо Ци… Происходили страшные вещи. Цзыдань находится между огнем и водой. Если я попытаюсь рассказать ему обо всем, сможем ли мы помириться? Или он подумает, что я преследую какие-то свои скрытые мотивы? Камень еще не спал с сердца, а подливать масла в огонь не хотелось. Я опасалась: что бы я ни сказала, ему трудно будет поверить. Я в нерешительности стояла у дверей, наблюдая за его силуэтом, отражающимся в окне при свете свечей. Как же было страшно просто перешагнуть порог…

В глубине ночи потухли фонари. Я долго стояла на месте, затем развернулась и ушла. Всю ночь я ворочалась и не могла заснуть. Проснулась я до рассвета и больше не могла закрыть глаз. Подумав, что Сяо Ци пора вставать и идти во дворец, я умылась и, не накрасившись, вышла.

Ранним зимним утром во дворе стелилась морозная дымка. Несмотря на то что меня согревала бархатная накидка с мягким подбоем из меха чернобурой лисицы, я чувствовала пронизывающий холод – он неприятно покалывал лицо. Вдохнув полной грудью, я насладилась морозным воздухом. Похоже, через несколько дней пойдет снег. Давно я не просыпалась так рано. Я вспомнила, что матушка всегда вставала раньше всех, одевалась, завтракала с отцом, а потом он отправлялся по делам. Три года после свадьбы я жила одна, поэтому совсем обленилась и любила поспать подольше. Да и Сяо Ци никогда не позволял мне вставать рано. Теперь же, когда я снова думала о нем, я понимала, что он всегда шел мне на уступки и терпел меня, а я для него почти ничего не делала…

Я двинулась в сторону его кабинета и увидела, как он вышел, облачившись в парадную одежду для приемов при дворе. Выражение его лица оставалось серьезным, брови слегка нахмурены – похоже, он о чем-то очень глубоко задумался. Остановившись под крышей галереи, я молча, не издавая ни звука, смотрела на него. В какой-то момент он вдруг остановился, поднял глаза и взглянул на меня. Похоже, он не ожидал увидеть меня. Я встретила его пристальный взгляд и увидела тепло в его глазах. Вот только выражение его лица оставалось спокойным или даже безразличным.

– Почему ты так рано встала?

Я вздохнула и ничего не ответила. Затем подошла к нему, протянула руку и коснулась морщинки меж его нахмуренных бровей. Ладонь моя медленно опустилась на изысканный шелк его парадных одежд, расшитых золотым драконом, пока не замерла у него на груди. Он неподвижно стоял и молча смотрел на меня. Опустив взгляд, я почувствовала ладонью его ровное сердцебиение. Сердце мое сжалось от грусти, и вся тоска обратилась в безмолвный вздох. Он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала его тепло. Наконец, он прошептал:

– На улице холодно. Быстро возвращайся в свою комнату.

От нежности этих слов у меня защипало в глазах. Я быстро отвернулась и коротко кивнула. Но только Сяо Ци хотел сказать что-то еще, как слуга начал поторапливать его:

– Ван-е, время позднее, вы можете опоздать ко двору.

Я тут же отстранилась, подняла взгляд, беспомощно улыбнулась и тихо сказала:

– Возвращайся пораньше.

Он кивнул, а в глазах его затеплилась нежность, губы тронула мягкая улыбка. Он поправил накидку на моих плечах, затем развернулся и поспешно ушел.

Весь день я думала о нем и верила, что он вернется пораньше, а потому приказала приготовить хороший обед. Однако время ушло за полдень, а он так и не вернулся. Ожидание тянулось целую вечность, я уже не находила места от скуки. Вдруг ко мне подлетела служанка и доложила, что меня хочет видеть генерал Ювэй. Я удивилась услышанному, а когда вышла наружу, увидела, как ко мне в доспехе и с мечом на поясе шел Сун Хуайэнь. Я в ужасе остановилась и тут же спросила:

– Что случилось? Где ван-е?

– Ванфэй, не волнуйтесь, ван-е во дворце. Генерал получил приказ защищать резиденцию Юйчжан и владения императора. Прошу ванфэй не покидать резиденцию!

Сун Хуайэнь говорил строго, жестом он просил меня отступить. Я отступила, но вдруг он шагнул прямо ко мне и прошептал:

– Два больших часа назад император упал с лошади. Он тяжело ранен.