Император Чэнцзун скончался во дворце Цяньюань на восьмой лунный месяц. Скорбела вся Поднебесная. Гроб императора перенесли в зал Чундэ. Ваны и сановники вместе со своими женами в белых одеяниях собрались у входа в зал и громко рыдали, с утра до вечера совершая траурную церемонию по государю – общий плач.

Следующим днем был оглашен посмертный указ императора – наследному принцу Цзылуну было приказано вступить на престол. Юйчжан-ван Сяо Ци, Чжэнь-гогун Ван Линю и Юндэ-хоу Гу Юну было приказано помогать императору в управлении.

Пять дней спустя императорская повозка покинула дворец и гроб повезли в Цзинлин. О кончине императора узнали на всех границах, но его посмертное храмовое имя сообщили только жителям в предместьях столицы.

Спустя тысячи лет в анналах истории останется лишь несколько строк текста – за каждой сменой престола чудесное перо придворного летописца вычеркивало все о перипетиях и катастрофах, кровавых дождях и пахнущем кровью ветре [225], оставляя между строк лишь несколько слов о благоденствующем мире и великом спокойствии.

Но я навечно запомню великий ужас этого дня… Никогда не забуду, что в этот день я потеряла нашего ребенка.

Я едва помню, как тетя Сюй сквозь слезы что-то говорила мне, а лекарь вливал мне в рот лекарственное снадобье – горькое и вяжущее. Она что-то говорила про выкидыш, а я просто не слушала, постоянно растерянно оглядываясь по сторонам и ища Сяо Ци. Тетя Сюй говорила, что ван-е не пускают во внутренние покои, потому что оружие в его руках и кровь на его одежде приносят беды. Не успев закончить фразу, я услышала, как кто-то резко отдернул перекрывающую часть комнаты штору и закричал. Не обращая внимания на слуг, бледный Сяо Ци ворвался во внутренние покои. Тетя Сюй тут же попыталась преградить ему путь, говоря, что он приносит несчастья, на что Сяо Ци разгневался.

– Чушь! Выметайтесь отсюда!

Я никогда не видела, как он метает молнии: взгляд его был готов превратить все в зольную пыль. В такой момент никто не осмелился неповиноваться. Вместе с тетей все медленно отступили. Он подошел к кровати, опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в край моей подушки и, не шевелясь, замолк.

Отзвуки голоса тети Сюй звенели у меня в ушах. Теперь я начала понимать, что она пыталась донести до меня… Я не могла в это поверить…

– Это правда?.. – слабым голосом спросила я.

Сяо Ци не ответил. Он поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я видела его покрасневшие глаза. Человек передо мной никогда не выражал ярких эмоций, но в этот момент я видела на его лице все: боль, раскаяние, вину. Его глаза поймали мой взгляд. Ужас произошедшего кинжалом пронзил меня насквозь – я не сразу почувствовала эту боль. Но теперь тысячи и тысячи тонких игл словно врезались в мое сердце. Теперь я все прочувствовала, все поняла, и от этой боли не могла вымолвить ни слова. Я потянулась к его ладони и крепко прижала к своей щеке, а он чувствовал, как по его руке стекали мои слезы.

– Я могу раздвигать границы и убивать наших врагов, но не способен защитить свою единственную женщину и дитя…

Говорил он чрезвычайно тихо, надломленно, точно голос его разлетался на тысячи осколков. Я хотела утешить его, но у меня не было сил сказать хоть слово. Я только могла сжимать его ладонь и пытаться передать чуточку смелости, оставшейся во мне, чтобы мы вместе могли сопротивляться трескучему морозу, охватившему нас.

Мы не знали, что наше дитя отправилось вместе с нами на юг, защищало целый город, а потом верхом на коне перешагнуло дворцовые врата. Он пережил с нами столько трудностей и опасностей, а потом беззвучно оставил нас одних. Придворный лекарь сообщил, что ему меньше двух месяцев… мы даже не знали о его существовании, а когда узнали – потеряли навсегда.

Я лишилась сознания на два дня и две ночи, постоянно истекала кровью и едва не умерла.

Сяо Ци рассказал, что эти два дня матушка не отходила от меня – без сна и отдыха, без еды и питья. Только два больших часа назад, когда она совершенно утомилась, ее заставили вернуться домой, дабы немного отдохнуть. Она своими руками кормила меня и поила лекарствами. Горькое и вяжущее рот лекарство было ничем по сравнению с болью, раздирающей мое сердце. Всего за два дня блаженство сменилось ужасом, сравнимым с тем, который ждет в царстве мертвых, будто место реальности занял дурной сон. Я уже едва помнила радости семейной жизни на торжественном обеде в честь дня моего рождения, а потом в одночасье все изменилось: император скончался, тетя замыслила восстание, отец попытался решить спор с Сяо Ци оружием, мы потеряли ребенка… Жизнь и смерть, правда и ложь – все образы смешались… Быть может, все это правда было лишь дурным сном. Однако стоило мне закрыть глаза, как я снова видела падающую на императорское ложе тень, холодный, точно снег, блеск тяжелого оружия и брони, до сих пор слышу пронзительный хохот тети, чувствовала боль, когда она толкнула меня и я ударилась о ширму…

Сяо Ци не послушал наследного принца и насильно заточил тетю в холодный дворец [226]. Всех придворных лекарей из дворца Цяньюань казнили, а о том, что императора убила моя тетя, никто так и не узнал. В тот день отец потерпел поражение от рук Сяо Ци – его заключили под домашний арест в резиденцию Чжэнь-гогуна. Мой старший брат принял на себя командование гвардией. Сун Хуайэнь запечатал все двери дворца и убил всех прихвостней императрицы. К самой длинной ночи года окончательный исход событий в столице был уже ясен.

Если бы старший брат не был настойчив и позволил отцу выставить войска в первый же удобный момент, в срочном порядке перебросить людей Ху Гуанле и расположить гарнизоны на стратегически важных позициях вокруг столицы, чтобы захватить контроль за столичными стенами, – все это вылилось бы в большую ошибку. Мой отец не доверял тете, своей родной младшей сестре, союзнику, с которым служил больше десяти лет. Он бы ждал, когда наследный принц вступит на престол и, воспользовавшись потерей власти рода Ван при дворе, рано или поздно неспешно ослабил бы влияние Сяо Ци. Однако амбиции тети обратились неприятными последствиями – она не только предала отца, но и подвела себя. Тетя завела отца в тупик, отрезав все пути к отступлению. Они подняли людей для того, чтобы принудить императора отречься от престола, используя собственные недостатки для атаки на сильные стороны противника. Стоит им вновь столкнуться с Сяо Ци на узкой дорожке – он одержит верх.

Всю свою жизнь мой отец отличался умом и мудростью, но в конце концов он проиграл из-за амбиций своего самого надежного союзника. Тетя действовала согласно детально продуманному плану, но не ожидала, что ее без колебаний предаст собственный сын.

На следующий день наследный принц в стенах дворца Тайхуа зачитал посмертный указ императора всем чиновникам и официально унаследовал трон. Сотни стражников из числа охраны внутренних покоев дворца, евнухов и дворцовых служанок были приговорены к смерти за сговор с мятежниками. Остальные гражданские и военные чиновники, поддерживающие наследного принца, получили новые титулы и были щедро одарены золотом и серебром. Кровавый отрезок событий в столице был бесследно вырезан из тысячелетних анналов истории.

Я не могла и не хотела даже представлять, что чувствовал мой отец, когда узнал, что тетя предала его. Когда все отвернулись от него, он был вынужден сдаться с позором. С его гордостью он скорее умрет, чем примет позор. Однако если бы он решил покончить жизнь самоубийством, то опозорил бы весь род. Как бы то ни было, как бы он ни был зол, в каком бы безнадежном положении ни находился – он должен жить, нести на своих плечах, пусть и номинально, должность канцлера, бессильно принимая и жалость, и злобные насмешки – то было самым жестоким наказанием для него.

На пятый день десятого лунного месяца, в благоприятный день, в стенах дворца Тайхуа состоялась церемония вступления нового императора на престол.

Он вышел в парадных одеждах из Восточного дворца, за ним следовал эскорт из самых преданных людей. Все официальные чины и сановники, собравшиеся у главных ворот, опустились перед ним на колени. В траур по почившему императору не играла музыка. У подножия ступеней трижды щелкнул хлыст – министр обрядов со свитком в руках опустился на колени. За ним следом перед троном опустились Юйчжан-ван Сяо Ци, Чжэнь-гогун Ван Линь и Юндэ-хоу Гу Юн, чтобы совершить обряд троекратного коленопреклонения с девятикратным прикосновением лба к полу.

Возле красных ступеней, ведущих к трону, зазвенел колокол – чиновники смиренно склонили головы.

Когда же новый император занял свое место на троне, он немедленно издал указ – императрица из рода Ван наделялась титулом вдовствующей императрицы, а главной жене нового императора жаловался титул императрицы.

Во время церемонии я и матушка отдыхали в пригороде столицы, во дворце Танцюань. Юйсю наконец полностью поправилась и, несмотря ни на что, последовала за мной, чтобы прислуживать мне. После всего, что произошло в столице, матушке стало нездоровиться. Смерть императора, мятеж отца, несчастье с моим ребенком – матушка не выдержала столько ударов судьбы: она спряталась в своей резиденции и целыми днями тихо плакала. С тех пор как у меня случился выкидыш, я целыми днями лежала в постели. Временами я чувствовала себя лучше, временами – хуже. Каждую ночь я просыпалась от дурных снов. Придворный лекарь сказал, что, если я не смогу очистить сердце от неспокойных помыслов, какие бы чудодейственные лекарства я ни принимала, – ничего мне не поможет… Я знала, что наш переезд во дворец Танцюань вместе с матушкой – очередная попытка укрыться от бед. Как тогда, когда я уехала в Хуэйчжоу. Я устала – как физически, так и эмоционально. Я очень переживала за здоровье матушки, устала от постоянных конфликтов и понимала, что не выдержу и дня в столице.

В день нашего отъезда Сяо Ци отменил все свои дела и лично сопроводил нас до Танцюаня. Когда мы прощались, он всячески выражал беспокойство и велел нам беречь себя. Во дворце, вдали от споров и забот, время словно остановилось.

Каждый день мы с матушкой играли в сянци, болтали о незначительных мелочах, определяли на вкус сорт чая, вспоминали забавные случаи из детства… Я снова попыталась научиться по урокам матушки рукодельному искусству. О горестях мы ни разу не говорили. Отец и брат часто навещали нас. Отец даже оставался несколько раз на ночь, однако матушка общалась с ним равнодушно, как с посторонним проезжим гостем. Сяо Ци тоже навещал нас, но он всегда очень спешил – я видела, что он измотан и устал. Всякий раз, когда он навещал нас, он никого не брал с собой и запрещал кому-либо докладывать о его отъездах. Также он потребовал от придворного лекаря, чтобы каждые три дня тот докладывал ему о моем состоянии, и никогда не спрашивал у меня, когда я вернусь домой.

После восхождения нового императора на престол вдовствующая императрица уединилась во дворце Юнъань [227]. Отец по-прежнему занимал самое высокое положение, однако сказался больным и почти не выходил из дома. Старшего брата провозгласили Цзянся-цзюньваном, он ведал делами канцелярии императора. Род Ван не просто сохранил прежнее величие – его власть и положение стали значительно выше. И все-таки императорская гвардия на постоянной основе перешла в руки Сяо Ци. Придворные приспешники и доверенные лица отца были либо отстранены от службы, либо перешли в подчинение Сяо Ци. Мои родственники и их дети боялись, что их будут подозревать в связях с мятежниками, потому были осторожны в речах и осмотрительны в поступках… Влиятельные дома, стоявшие на вершине власти более двухсот лет, понесли самые большие потери. Род Ван потерпел жестокое поражение, отчего все влиятельные дома испытывали панический страх. Юйчжан-ван полностью ликвидировал противоборствующие стороны при дворе, единолично захватил власть над столичными войсками, чем весьма воодушевил ханьских чиновников и военных.

Мы были далеко от дворца, но слухи доходили и до нас. Одни говорили, что род Ван никогда не оправится. Другие – что власть Юйчжан-вана еще не окрепла, а потому род Ван, возможно, еще найдет силы снова встать на ноги. В конце концов, в жилах императора течет часть крови рода Ван, и вдовствующая императрица – тоже из рода Ван. Были и те, кто говорил, что пока Юйчжан-ванфэй, которая тоже из рода Ван, будет рядом с Юйчжан-ваном – он не причинит вреда роду Ван.

Во дворце обитали император и вдовствующая императрица – об этом знали все. Однако большинству известно, что вдовствующая императрица не способна влиять на политику двора, а император – марионетка в руках Юйчжан-вана. Меня же считали последним связующим звеном между вершиной власти и родом Ван. По всей столице обо мне расползались слухи. Были те, кто говорил, что союз между родом Ван и Сяо Ци бесполезен, что Сяо Ци в ближайшем будущем разорвет все связи с ванфэй. Были и те, кто утверждал, что ванфэй попала в немилость и что Юйчжан-ван уже давно охладел к ней. Конечно, нашлись и те, кто говорил, что между Юйчжан-ваном и его супругой глубокая, чистая любовь… Но больше всего было тех, кто заявлял открыто: поскольку Юйчжан-ванфэй не присутствовала на церемонии вступления императора на трон и таинственным образом исчезла из столицы – это дурное предзнаменование.

Когда я была совсем маленькой, я уже понимала, какой изменчивой бывает погода во дворце. Когда семья в борьбе за власть лишается всего, чем жила, какой бы благородной она ни была – проиграешь лишь раз, и тебя растопчет тысяча людей.

Сяо Ци никогда не давал мне обещаний, однако я прекрасно знала, что он сделает все возможное, чтобы защитить близких мне людей.

Поздней осенью, когда желтые листья усыпали коврами землю, придворный лекарь сообщил мне, что я мало-помалу иду на поправку. Наконец, я приняла решение вернуться в столицу и взглянуть в глаза всем трудностям.

В резиденцию Юйчжан я приехала после заката и переоделась. Сяо Ци еще не возвращался. Терпения мне не хватало… Я обращала внимание на каждый шорох за дверью, иногда я слышала чьи-то шаги и тут же радовалась, а когда оказывалось, что это не Сяо Ци, – тут же расстраивалась. Это было очень забавное чувство – раньше я не испытывала любовной тоски. Но теперь, в минуты разлуки, я понимала, что это такое… Замирая, я вновь вслушалась в шаги и на этот раз не ошиблась – Сяо Ци вернулся домой.

Бросив свиток на кровать, не успев накинуть халат на плечи, я поспешила навстречу. Служанки чуть опередили меня и тотчас же, одна за другой, попадали на колени. Двери распахнулись, и Сяо Ци ступил на порог в длинном одеянии с тяжелыми широкими рукавами. Ступал он быстрыми широкими шагами, величественно, точно полет дракона и шаг тигра, оставляя за собой порывы духа настоящего вана. Остолбенев, я остановилась и взглянула на него – в какой-то момент я вдруг поняла, что он немного изменился.

– А-У, – шепотом обратился он ко мне, а взгляд его на мгновение затуманился.

Забыв обо всех правилах приличия, на глазах у всех я бросилась в его объятия. Не проронив ни слова, он подхватил меня на руки и понес во внутренние покои. Когда мы остались одни, он осыпал меня страстными поцелуями – лоб, брови, щеки, шею… Пока наши губы не сомкнулись в долгом горячем поцелуе.

Шестигранный фонарь покачнулся, и сквозь цветную глазурь света мы встретились с ним взглядами – в этот миг он поразил меня своим очарованием, и я, точно охмелев, прильнула к нему. Никто так ничего и не сказал, боясь спугнуть столь трепетный и сладкий момент воссоединения. Он мягко прижался подбородком к моему лбу, закрыл глаза и тихо вздохнул.

– Я уже начал думать, что ты разозлилась на меня настолько, что я потерял тебя.

Я подняла лицо, взглянула в омут его глаз и нежно улыбнулась.

– И тогда я решил – если А-У простит меня, я дам ей все, что она пожелает. Вот только если… А-У будет хорошей…

Слова так и не слетели с его губ. Я видела в его глазах бесконечную радость, но было там место и страху, граничащему с отчаянием. Человек, что всегда был острее наточенного клинка, в этот момент стал мягким и хрупким. Закрыв глаза и улыбнувшись, я утонула в его теплых объятиях, позабыв обо всех невзгодах. Но чего я хочу? Что я не получила? И что потеряла? Все самое прекрасное, самое ценное, самое скорбное – у меня было все, пока я всего не лишилась… Золотые ветки и яшмовые листья императорской фамилии, знатный род, эта показная роскошь – все исчезло, но вместо этого в моих ладонях осталось одно – любовь. Любовь семейная, любовь между братом и сестрой. И я никогда не потеряю ее. Я думала, что стала сильной, но именно эта сила не выдержала и одного удара судьбы. А то, что считается самым хрупким, – осталось в моих руках.

Через три дня после моего возвращения в столицу произошло радостное событие – императрица Се родила худосочного мальчика – первого законного принца правящего императора. Благодаря приходу новой жизни императорский двор вновь обрел радость, и, казалось, многолетний мрак начал постепенно рассеиваться. Согласно придворному этикету, через три дня все жены чиновников третьего ранга и выше должны были посетить императорский дворец, чтобы поздравить с рождением маленького принца.

Вот только совсем скоро поползли слухи о том, что императрица захворала и что маленький императорский сын тоже очень слаб. Придворные лекари чередой сновали из дворца Чжаоян… Только через пять дней благородных жен пригласили ко дворцу для поздравлений.

В тот день я и супруга Юньдэ-хоу повели жен к трону. Издалека мы видели центральный дворец, в котором засыпали императрицы минувших династий. Я вновь ступила на знакомые с самого детства ступени дворца Чжаоян, в котором моя тетя провела больше тридцати лет… Эти безмолвные двери дворца проводили прежнюю хозяйку и приветствовали новую императрицу. Если бы эти роскошные, изукрашенные резные балки и расписные стропила обладали слухом и могли мыслить – интересно, что бы они запомнили? Несколько десятков облаченных в парадные одежды и дорогие украшения жен чиновных особ собрались у стен дворца, прибыла даже супруга Гу-лаофу. Все ждали только меня. Увидев издалека императорскую повозку, придворный евнух пропел о моем прибытии, и следом повисла звенящая тишина. Служанка приподняла штору, и я, медленно покинув повозку, окинула всех взором. Любопытство, насмешки, неприкрытый ужас… Все смотрели прямо на меня, испытывая самые разные эмоции. Гордо задрав подбородок, не глядя куда не следует, я медленно двинулась в толпу жен. Жены гунов и хоу, а также все, кто был второго ранга и ниже, покорно опускали брови и полы одежд, смиренно склоняли голову и кланялись, мягко отходя, уступая мне дорогу.

Но тут появилась придворная служанка и сообщила, что императрице нездоровится и она не сможет вынести маленького принца для поздравлений. Жены молча обменялись растерянными взглядами. Все, что им оставалось, – передавать поздравления и подарки через слуг, желая императрице и маленькому принцу счастья и здоровья. Дворец Чжаоян оказался не таким радостным местом. Напротив, его словно окутала невыразимая тоска.

Женщины начали удаляться по очереди в соответствии с рангом, как вдруг одна из нюйгуань сказала:

– Юйчжан-ванфэй, задержитесь, пожалуйста. Императрица желает повидаться с Сюань-ванфэй.

Я последовала за ней. Проходя через слои покачивающихся с потолка занавесов, я вдруг услышала, как из-за тяжелой ширмы донесся слабый голос.

– А-У! А-У!

Она вышла мне навстречу в белоснежных одеждах – служанка поддерживала мою цзецзе под руку. Я не видела ее несколько месяцев – она еще сильнее похудела, лицо ее было белым как бумага. Она была похожа на увядший лист, ее словно вот-вот унесет ветром. Я тут же шагнула ей навстречу, но не успела коснуться ее рукавов, как она упала на колени. Ее длинные волосы рассыпались по полу. Схватив меня за руку, она взмолилась:

– А-У, прошу, спаси моего ребенка!

– Императрица!

Я испуганно схватила ее за руку, но она не шевельнулась. Тело ее дрожало, а по лицу катились слезы.

– Прошу, спаси его, спаси маленького принца! Его хотят убить! Никто не верит мне… даже император… А-У! Умоляю тебя! Спаси моего малыша! Не дай убить его…

– Никто не посмеет причинить вред сыну императора. Погляди – с твоим сыном все в порядке.

Я растерянно наклонилась и обняла ее, стараясь утешить, одновременно жестом требуя принести ребенка. В какой-то момент в моих руках оказался крохотный малыш в пеленке из ярко-золотого атласа. Такой легкий, такой маленький – сердце мое невольно сжалось от боли. Я не выдержала и отвела взгляд – мне не хватило сил и дальше смотреть на малыша. И именно в этот момент малыш расплакался, но голос его был не сильнее мяуканья котенка. Ваньжу-цзецзе взяла его на руки, мягко погладила, отчего он заплакал еще сильнее, – личико его раскраснелось, а уголки ротика едва заметно посинели. Я испугалась и невольно потянулась, чтобы обнять малыша, но цзецзе вдруг подняла голову и прикрикнула на меня:

– Не трогай его!

Она настороженно смотрела на меня, отступая назад, – выражение ее лица вмиг изменилось и стало жестоким. Я неохотно отошла в сторону, подальше от нее, стараясь успокоить ее мягким, ласковым голосом. Она еще долго растерянно смотрела на меня и вскоре, наконец, успокоилась. Тело ее продолжало дрожать, глаза налились слезами. Она сильнее прижала малыша к себе.

Я тут же позвала придворного лекаря и нюйгуань вместе с ним, чтобы потребовать от них объяснения. Нюйгуань, перепугавшись, рассказала, что принц родился слабым и никак не мог оправиться от болезни, из-за чего ее величество начала сомневаться и в духах, и в демонах [228]. Она никому не давала малыша в руки и никому не позволяла подходить к нему. Маленький принц плачет без остановки с минувшего вечера. Ему дали немного лекарства, прописанного придворным лекарем, но лучше ему не стало. Напротив – он начал только сильнее плакать.

Нюйгуань нерешительно сказала:

– Императрица все время говорит, что кто-то хочет навредить маленькому принцу…

Сердце мое сжалось, и я спросила:

– Император знает об этом?

Нюйгуань тут же ответила:

– Его величество знает, но… он говорит, что императрица излишне тревожится и потому болтает вздор…

Как оказалось, позавчера Ваньжу-цзецзе приснился кошмар, в котором кто-то убивает принца. Когда она проснулась, то услышала, как малыш бесконечно плачет, и с тех пор начала подозревать, что все хотят причинить ее ребенку вред. Естественно, никто в это не верил. Придворный лекарь сказал, что маленький принц здоров и что все новорожденные неизбежно слабы, им нужно набраться сил. Она рассказала мне о своем сне, и я почти была готова поверить ей – она умоляла меня поверить и глядела с мучительным отчаянием во взгляде… Изучая ее беспомощное выражение лица, мне самой становилось не по себе. Она осторожно протянула мне малыша:

– А-У, пожалуйста, обними его. Он очень хороший… Будь нежной, не напугай его.

Такой хрупкий, мягкий… Я видела в нем черты его родителей, но прикоснуться к его маленьким ручкам, ножкам и личику не смела. Я только могла вот так держать его. У него не осталось сил плакать. Я смотрела на его сморщенное личико, смотрела, как он задыхается от рыданий. Его как будто кто-то очень сильно обидел. Невольно из моих глаз побежали слезы – сердце разрывалось от печали. Как же мне было жаль его. Я была готова заплатить любую цену, чтобы облегчить его печаль. Только теперь я начала понимать чувства Ваньжу-цзецзе. Вот что, значит, испытывает материнское сердце… Она могла тревожиться за своего малыша, могла беспокоиться о нем, а у меня такой возможности не было.

Вскоре прибежал и придворный лекарь. Осмотрев малыша, он в растерянности долго размышлял. В итоге он заключил, что сын императора здоров, но слишком слаб. Вероятно, у него мог быть врожденный порок. Императрица осыпала его вопросами, и он отвечал с тревогой:

– Презренный слуга предполагает, что маленький принц чего-то очень испугался…

С этими словами придворный лекарь упал на колени, боясь поднять голову. Я обменялась с Ваньжу-цзецзе растерянными взглядами.

В Чжаоян полно приближенных императрицы – каждый день, круглые сутки служанки и кормилица присматривали за ним, и никто из посторонних к нему не приближался. Трудно поверить в то, что его кто-то так сильно напугал.

– Его прокляли?! – вдруг воскликнула Ваньжу-цзецзе.

От ее слов у меня лицо вытянулось. Каждый во дворце прекрасно знал, какие за такое могут быть последствия.

Императрица немедленно издала приказ – допросить всех императорских жен во дворце. Даже если придется копать на глубину в три чи [229], каждая наложница, каждая нюйгуань должна нести ответственность. Если кто-то будет вести себя подозрительно – казнить!

Я опросила всех, кто подходил к принцу, но никто не вызвал у меня подозрений – ни кормилица, ни служанки, ни нюйгуань. Эти женщины уже были в летах, и они всю жизнь прислуживали Ваньжу-цзецзе. Особенно две пожилые няньки, которым доверял весь род Се, присматривавшие за моей цзецзе, когда еще была жива Се-фэй. Они начали служить ей, когда она вошла в Восточный дворец и стала женой наследного принца…

Я медленно подошла к окну и вдруг остановилась – образ очаровательной Се-фэй возник перед глазами. Она была похожа на небожительницу, которой неведомы мирские привычки, а питалась она лишь фруктами. Но вдруг облик ее сменился, и я увидела перед собой невозмутимую девушку в легких широкополых одеждах. Как давно я не вспоминала о ней, но, когда образ ее всплыл у меня перед глазами, кончики моих пальцев похолодели.

– Хуэйянь, – тихо позвала я главную служанку Инь Хуэйянь, – с этого вечера ты должна притвориться караульным и остаться в Чжаоян. Никто не должен узнать о тебе и твоем задании… Особое внимание уделяй тем, кто подходит к принцу. Особенно двум пожилым нянькам.

Покинув дворец Чжаоян, я вернулась в резиденцию Юйчжан. Как же я не хотела оставлять там Хуэйянь – я боялась, что она действительно может что-то выяснить. Меньше всего я хотела бы знать, что опасения императрицы окажутся правдивы.

Я остановилась у кабинета Сяо Ци, собралась с мыслями и только после толкнула дверь, перешагнув порог. Сяо Ци склонил голову над столом, сосредоточившись на документах, – стол был доверху завален свитками и бумагами. Когда он отвлекся и увидел меня, морщинка между его нахмуренными бровями исчезла. Я коротко рассказала ему обо всем, что случилось с маленьким принцем, опустив некоторые факты и не упоминая пожилых нянек. Сяо Ци молча выслушал меня, затем поднял на меня загадочный взгляд и равнодушно бросил:

– Малыш просто хочет больше внимания.

Я вздохнула.

– Ты просто не видел его. Он слишком маленький и худой. Он вызывает только жалость … Представить не могу – повезло ему переродиться в императорском доме или это его наказание.

Сяо Ци ничего не ответил – я знала, что эти слова были ему не очень приятны. Но он решил никак не реагировать. Он посадил меня к себе на колени и нежно, с любовью во взгляде, посмотрел на меня. Чтобы понять его чувства, не нужно было лишних слов.

После ужина я должна была принять лекарство, а Сяо Ци настоял на том, чтобы я выпила его до конца. Оно очень уж горькое – пить невозможно, поэтому каждый раз ему приходится выслушивать, что мне это не под силу. Вечером, когда служанка подала мне лекарство, кто-то пришел ко мне с сообщением. Воспользовавшись этим, я незаметно вылила лекарство в цветочный горшок. Вот только Сяо Ци все равно заметил, что я наделала.

Я показала ему язык и, улыбнувшись, сказала:

– Его невозможно пить. Даже придворный лекарь сказал, что я уже здорова и мне не нужно его принимать!

– Так не пойдет. – Сяо Ци бесстрастно повернулся к служанке и сказал: – Приготовь еще порцию.

Глядя на его серьезное лицо, я состроила грустное личико и упрямо сказала:

– Если я сказала, что не буду пить его – я не буду пить!

– Нет уж! – еще строже сказал он.

– Я уже не маленькая! Не нужно следить за мной! – выпалила я.

Вдруг он притянул меня к себе и поцеловал. Он целовал меня долго, скользнув языком в мой рот, все глубже и глубже, сминая губы и не отпуская, пока я не перестала сопротивляться и обмякла в его руках.

– Ты и правда не хочешь, чтобы я вмешивался в твою жизнь? – Он слабо улыбнулся, но я видела, что он до сих пор сердился на меня. – Я буду присматривать за тобой, даже когда тебе исполнится восемьдесят.

Не зная, смеяться или плакать, я посмотрела на него. От его слов на сердце было очень приятно. Служанка подала новое лекарство – тут уж ничего не поделать, его нужно было выпить. Но я не сдержалась и спросила:

– Что же в этом лекарстве такого, что мне приходится пить его каждый день?

Сяо Ци улыбнулся и сказал:

– Это просто питательный напиток. Ты слишком слаба. Если будешь плохо есть и не выздоровеешь – будешь пить его каждый день.

– Ты что, хочешь меня на тот свет отправить?!