Мы все недооценили влияние мятежников. Несмотря на постоянные чистки во дворце, в его стенах до сих пор скрывались люди, верные почившему императору.

Во время утренней аудиенции с его величеством все шло хорошо. Однако, когда Сяо Ци возвращался в резиденцию, он получил срочное сообщение из дворца – император упал с лошади.

Салу – лучшая лошадь, подаренная императору жителями Западного края. Как только ее привели во дворец, преисполненный радости император сразу же решил ее испытать. Все наблюдали, как император, подстегивая лошадь, мчался против ветра. Все было хорошо, не происходило ничего необычного. Но вдруг лошадь заржала и начала неистово метаться, сбив с ног несколько придворных евнухов. Император закричал во весь голос… Несколько человек пытались остановить лошадь, но она подскочила и скинула императора с седла… Все произошло в одно мгновение.

Я слушала Сун Хуайэня с ужасом в глазах. По телу побежали мурашки, и я едва могла устоять на ногах.

Сяо Ци спешно вернулся во дворец, приказал запереть все ворота, мобилизовал императорскую гвардию и велел бросать в тюрьму всех, кто попадет под подозрение. Вслед за тем охрана внутренних покоев обнаружила, что евнух, укрощавший лошадь, покончил с собой, выпив яд.

Чтобы помешать мятежникам воспользоваться суматохой, Сяо Ци приказал Сун Хуайэню возглавить людей и держать под контролем все важные районы столицы. Также он приказал ему лично охранять резиденцию Юйчжан, чтобы не дать мятежникам убить меня. Мне же велели оставаться в резиденции. Мне было не по себе, тревога снедала сердце. Все это было слишком странно. Я не представляла, что угрожает Сяо Ци и насколько серьезно ранен император… Я поняла, что Сяо Ци не смог предугадать последствия, поэтому и заставил меня остаться в резиденции, чтобы я опрометчиво не поспешила во дворец.

В голове роились тысячи ужасных мыслей, и чем больше я думала о произошедшем, тем тревожнее становилось. Я помнила, как глядела на Сяо Ци впереди многотысячного войска. Он был подобен божеству, и я верила, что он всемогущ, непобедим, что он не проиграет ни в одном сражении. Я никогда не задавалась вопросом, что он будет делать, если однажды его жизни будет угрожать опасность. За столь недолгое время, что мы были вместе, я привыкла полагаться на него и что-то требовать, но я все время забывала о самом важном – о том, что он смертный. Я давала ему так мало внимания и поддержки…

Когда я окончательно погрузилась в бессознательный поток мыслей, за дверью послышались торопливые шаги. Я распахнула двери и увидела Сун Хуайэня.

– Ван-е передает сообщение: ванфэй немедленно ждут во дворце!

Дворец был оцеплен солдатами – каждые сто шагов патрулировали отряды гвардейцев, опечатали все ворота. Однако в столь напряженной обстановке не было смуты. Похоже, ситуация была под контролем Сяо Ци.

Дворец Цяньюань строго охранялся. Заходящее солнце окрасило нефритовые ступени кровавым заревом. В тени бескрайнего зала, затаив дыхание, на коленях стояли слуги и придворные евнухи, туда-сюда сновали лекари. Были там и высокопоставленные чиновники, включая моего отца и старого Гу-хоу, который боролся с застарелой болезнью. Сяо Ци стоял впереди, скрестив руки на груди. Лицо у него выглядело сурово, а от него самого веяло убийственной аурой. Стоило мне увидеть его, как сердце, до этого бешено бившееся в груди, успокоилось. Но сама атмосфера во дворце ужасала – мои руки и ноги похолодели.

Я медленно вошла в зал и окинула взглядом гражданских и военных чиновников. Среди них я была единственной женщиной и потому привлекла к себе всеобщее внимание… Я поприветствовала Сяо Ци, отца и Юньдэ-хоу. Лицо отца было мертвенно-бледным – он не проронил ни слова. Гу-хоу слуги поддерживали под руки – он тяжело дышал. Сяо Ци пристально посмотрел на меня и строго сказал:

– Императрица ожидает ванфэй во дворце Чжаоян.

Я на мгновение растерялась.

– Императрица желает увидеть цешэнь?..

Сяо Ци не сводил с меня сосредоточенного взгляда, а его слова пронизывали холодом:

– Император огласил посмертный указ – его место займет единственный сын. Дворец императорских жен неизбежно будет вовлечен в дела двора. По особому пожалованию императрица Се может отдать жизнь во имя долга и чести.

У меня гудело в ушах, как от бесконечных раскатов грома. Дыхание перехватило, и я едва не лишилась чувств… Цзылун-гэгэ… Совсем недавно мы разговаривали с ним, он жаловался на свою участь, говорил, что хочет навестить мою матушку в Цыань-сы и просить у Будды за счастье своего единственного сына… Маленький принц… Он еще так мал, даже говорить не мог. Он еще ни разу не позвал маму, а уже лишился родителей…

– Императрица желает повидаться с Юйчжан-ванфэй, прежде чем лишит себя жизни.

Вдруг голос Сяо Ци показался мне таким странным, таким далеким. Я застыла, меня всю трясло, а невысказанные слова застряли в горле. Сяо Ци молча смотрел на меня, тень скрывала часть его напряженного лица. Я посмотрела на него, затем на отца. Мой взгляд медленно скользнул по лицам чиновников.

Когда принц вступит на престол, императорскую власть примет вдовствующая императрица, воцарится род Се. Не говоря уже о том, что в руках рода Се сейчас были Цзыдань и мятежники, до сих пор верные почившему императору. Они считали Цзыданя его прямым потомком… Если род Се воспользуется случаем, царские покои и императорский двор в скором времени снова окропит кровь. Ни Сяо Ци, ни отец никогда не позволят повториться случившимся ужасам. Это непреложный факт, как и неминуемая гибель императрицы.

Ноги отказывались меня слушать. Чтобы добраться до дворца Чжаоян, мне потребовалась помощь служанки. Чуть покачивался дворцовый фонарь, порывы ветра подхватывали белоснежные шторы, врываясь во дворец. Издалека доносился надрывный, душераздирающий плач младенца.

Три чи [230] белого шелка, золотые ножны и серебряный меч, нефритовая чаша с отравленным вином… Несущие смерть предметы стояли на резном золотом подносе, укрытом ярко-желтым шелком. Даже смерть в императорском дворце была роскошна и красива, как милость Сына Неба.

Облаченная в белое платье императрица Се держала младенца на руках. Склонившись, она поцеловала его в лоб, задержавшись губами на нежной коже. Я застыла у входа в зал, глядя на эту печальную сцену. У меня просто не было сил перешагнуть порог.

Увидев меня, императрица оторвалась от малыша и слабо улыбнулась.

– Я так долго ждала тебя.

Я медленно подошла к ней, не в силах вымолвить ни слова. Все, что я могла, – молча глядеть на нее… Передо мной стояла невинная женщина, которую довели до смерти мои отец и муж. А я не только не могла остановить ее – я была вынуждена ее провожать.

– Малыш снова плачет… Прошу, успокой его.

Нахмурившись и вздохнув, она протянула мне малыша в золотой пеленке.

Бедное дитя… Он родился в лишениях. Даже придворный лекарь как-то сказал, что он долго не проживет. Но он выжил. Сколько сил было в этом маленьком теле? Но теперь он должен был остаться один, без родителей. Держа малыша на руках, я подняла голову – слезы лились из моих глаз и падали мальчику на лицо. И вдруг он перестал плакать. Протянул свою маленькую ручку к моему лицу, словно хотел утереть мои слезы.

Губы Ваньжу-цзецзе растянулись в улыбке, она засияла и на мгновение стала той очаровательной красавицей, какой была в подростковые годы.

– Смотри, ты ему нравишься!

И тут я отвела взгляд – я не могла смотреть на него.

– А-У, – тихо позвала меня Ваньжу. Голос ее был бесконечно нежным. – Теперь ты должна растить его. Ты будешь учить его говорить. Для меня. Смотреть, как он растет. И никому не позволяй обижать его… Присматривай и за моей дочерью. Кем бы они ни стали – императором, императрицей или даже простолюдинами, – они должны прожить хорошую долгую жизнь.

С каждым ее словом мне в спину будто вонзался нож – удар за ударом, снова и снова.

Она посмотрела на меня и вдруг чуть склонила голову с совершенно очаровательной и наивной улыбкой – совсем как раньше. Вот только взгляд ее был бесконечно печален.

– Ты должна обещать мне. Только потом я смогу отдать свою жизнь.

Не выдержав, я тяжело упала на колени и сказала дрожащим голосом:

– С сегодняшнего дня они – мои дети. Я буду защищать их и любить, как свою собственную плоть и кровь. И не позволю им пострадать от несправедливости.

– Спасибо, А-У.

Ваньжу тоже опустилась на колени, взглянула на малыша, заливаясь слезами, и тихо сказала:

– Быть может, все это мое возмездие. Я причинила столько вреда людям. Теперь моя очередь… Ничего страшного! Я за все отплачу. Главное, чтобы мои дети были счастливы.

Вдруг малыш что-то залепетал, повернул голову и посмотрел на нее. Глаза его были темными и блестящими. Он как будто понял каждое ее слово.

Ваньжу резко встала, отступила на несколько шагов и сказала с грустной улыбкой:

– Унеси его! Он не должен видеть, как душа моя отправится в путь!

Стиснув зубы, я прижала к себе малыша и встала. Отдав Ваньжу-цзецзе глубокий поклон, я в сердцах последний раз обратилась к ней:

– Путь на тот свет долог, любимая цзецзе, береги себя.

Покинув дворец Чжаоян, я медленно спустилась по нефритовым ступеням. Позади раздался высокий, пронзительный голос евнуха:

– Императрица скончалась!..

Я растерянно ступала на ватных ногах от Чжаоян через павильоны и дворцы. Тяжелые юбки и рукава шелестели в порывах ветра и скользили по ступеням, а тонкие ткани накидки струились, точно летящие по ветру драконы и фениксы. В царящей тишине холодный ветер дул мне в лицо, забирался под колыхавшиеся рукава. Но ветер был не холоднее разливающегося в моем сердце мороза. Единственное тепло сейчас сосредоточилось в сердце лежащего на моих руках младенца. Этот дрожащий, точно хрупкий котенок, малыш даже не догадывался, сколько горестей пришлось на его едва начавшуюся жизнь.

Я медленно вошла в зал, игнорируя взгляды чиновников, подошла к Сяо Ци. Он стоял перед яшмовой ширмой с орнаментом девяти драконов. Широкие рукава касались его бедер, выглядел он грозно и внушительно, но гнева и злости не показывал. Он словно слился с безграничным залом – на мгновение я даже подумала, что он стал хозяином дворца. Прижимая младенца к себе, я медленно опустила голову и произнесла:

– Императрица мертва.

В зале воцарилась тишина.

– Пусть император посмотрит на его высочество.

Это раздался голос моего отца. Тихий, чуть дрожащий. Его борода слегка покачивалась. Взглянув на него, я поняла, что он заметно постарел. Сяо Ци молча кивнул и посмотрел на малыша в моих руках. Его брови едва заметно расслабились, а в глазах будто мелькнула тень сострадания.

Я прошла сквозь занавес, поднесла малыша к огромному драконьему ложу и опустилась перед ним на колени.

– Ваше величество, А-У принесла его высочество.

Умирающий молодой император слабо вздохнул, опустил с кровати руку и едва заметно махнул ею. Я подошла поближе и положила малыша рядом с подушкой. Краем глаза я взглянула на императора – лицо белое, глазницы посинели, губы без кровинки. Император долго молча смотрел на меня. Затем моргнул, и губы его тронула слабая улыбка.

Я словно вернулась в прошлое и увидела перед собой еще совсем мальчишку – заносчивого, своевольного, бесцеремонного наследного принца и моего гэгэ. Он всегда дразнил нас с Цзыданем. А когда ему удавалось совершить свою очередную пакость, он подмигивал нам и гаденько улыбался. На глаза навернулись слезы, и я тихим дрожащим голосом позвала его:

– Цзылун-гэгэ…

Скривив рот в улыбке, он снова выглядел как ленивый мальчишка, любящий похулиганить. Вдруг я увидела, как расширились его зрачки, а взгляд стал ясным, ярким.

Я поднесла малыша к нему поближе, чтобы он мог ясно видеть его:

– Цзылун-гэгэ, смотри, его высочество так на тебя похож! Когда он вырастет, он станет непослушным маленьким императором!..

Дыхание перехватило, и я больше не могла сказать ни слова. Он глухо рассмеялся и сказал слабым голосом:

– Маленький бедолага… – Каждое слово давалось ему с трудом. Смерть уже дышала в спину императора, но взгляд его горел неведомой силой. – Когда лошадь прыгает, она будто летит… парит в воздухе…

На мгновение мне показалось, что ему стало лучше. Я обернулась и позвала лекаря, но вдруг император напрягся всем телом, взгляд его впился в полог драконьего ложа, а щеки вспыхнули нездоровым румянцем.

– Я парил… А потом увидел врата дворца… И я летел… Прямо туда…

Голос его оборвался.

Во дворце Цяньюань вновь развевались белые полот

нища – символ того, что император скончался. Не прошло и года, как снова загудели горны и зазвенели колокола в знак скорби. Два поколения императоров отправились в путь… Императрица Се последовала за своим мужем, отдав свою жизнь во имя долга и чести. Ей пожаловали посмертный титул – Минчжэнь и похоронили вместе с императором в императорской усыпальнице.

Император и императрица скончались в одну ночь. Всю жизнь они ссорились и никак не могли ужиться вместе, но после смерти у них не было выбора, кроме как остаться навсегда вместе в стенах пронизанной холодом усыпальницы.

В ту же ночь из дворца Юнъань пришли плохие новости. От череды трагических вестей вдовствующая императрица лишилась чувств. Когда я приехала навестить ее, она оцепенело лежала на кровати – взгляд ее потускнел. Что бы я ни говорила, она никак не реагировала. После всего случившегося она закрылась в своем дворце и никого не желала видеть. Она еще больше стала ненавидеть не только меня, но и своего родного сына – она была уверена, что он предал ее.

Когда император навещал ее во дворце Юнъань, она осуждала его и оскорбляла неприятными словами. Меня она вообще не пускала, поэтому я наблюдала за ней издалека, когда она выходила наружу. За несколько месяцев она превратилась в старуху – волосы ее побелели, спина сгорбилась… Теперь император скончался, и она полностью лишилась поддержки, что для нее было подобно смертельному удару.

Я снова и снова звала ее, но она продолжала безучастно смотреть вдаль. Время от времени губы ее двигались, она что-то беззвучно бормотала. Никто не понимал, что она говорит. Никто – кроме меня. Цинь и сэ в руках твоих, будет радости полон дом.

С момента основания действующей династии никто и никогда не хоронил императрицу таким образом. Внезапная мученическая смерть императрицы Се потрясла как правительство, так и общественность.

В столь тяжелое время Сяо Ци и мой отец отбросили старые обиды и снова стали временными союзниками. Сяо Ци надавил на старого Гу Юна и других высокопоставленных чиновников, принудив императрицу покончить жизнь самоубийством. Отец сделал все возможное, чтобы предотвратить расползание слухов о тете, заставив всех думать, что вдовствующая императрица заболела из-за чрезмерного горя. После смерти императрицы за воспитание маленького принца в ответе была только вдовствующая императрица. Когда маленький принц занял трон, вдовствующая императрица стала регентом, что означало, что род Ван вновь взял императорскую семью под свой контроль.

Старая партия почившего императора, возглавляемая главами рода Се, открыто говорила: пока богомол ловит цикаду, его подстерегает чиж [231] – род Ван был свергнут, а положение Сяо Ци пошатнулось, они перехватили инициативу и свергли нового императора, из-за чего новым правителем стал его только родившийся сын. Они были уверены в своей победе, поскольку в их руках были две пешки в лице Цзыданя и императрицы. Вот только они не знали, что над их головами давно занесли холодную сталь закаленного меча, в первую очередь опустившегося – без толики колебаний – на голову императрицы.

В тот же день чиновники и слуги, которые не смогли остановить лошадь, были брошены в тюрьму и подверглись допросу под пытками. Вскоре выяснилось, что главным подстрекателем, замышлявшим расправу над императором, оказался главный приверженец Цзыданя и покорнейший старый слуга императорской родни – Цзинчэн-хоу Се Вэй. Убийство императора – преступление, наказание за которое понесут девять поколений. Так весь благородный род, который некогда не уступал роду Ван, был стерт из анналов истории.

С падением рода Се я еще более ясно увидела, что прежняя слава благородной семьи больше не могла скрывать ее ветхость. Очень многие, ослепленные славой, не стремятся двигаться дальше, особенно их пугает возможное противостояние невзгодам. Быть может, это общая проблема всех знатных домов. Сегодняшний мир уже не тот, что был раньше. Сяо Ци тоже отличался от моего отца. Он не был приверженцем Конфуция и Мэнцзы. Он был уверен – победитель получает все, победителей не судят, а успех зависит не от лояльности и доброжелательности… Успех генерала стоит многих жизней. Быть может, однажды он проложит дорогу в новый мир, отстроит царствующую династию железом и кровью лишь с одним мечом в руках, ступая по горам трупов и пересекая моря крови.

В оппозиции двора стояли три шоуфу [232], вдовствующая императрица из дворца Юнъань и Сяо Ци, в руках которого сосредоточилась огромная военная мощь. Нерешительные старые министры, некогда поддерживающие восхождение Цзыданя на трон, один за другим перешли на сторону противника и уверенно заявили, что восхождение маленького принца ко престолу – закон неба и принцип земли[233].

Император и императрица умерли в раннем возрасте, и вся Поднебесная оплакивала их. Белые занавесы сменили черными. В день похорон я стояла в пустом зале дворца Цяньюань, и у меня больше не было сил лить слезы. Став свидетелем рождения новой жизни и явления смерти, сердце мое отвердело. Цзылун-гэгэ и Ваньжу-цзецзе канули в пучине памяти, и в тайниках моего сердца остались лишь их имена.

Церемонию вступления нового императора на престол провели через месяц. В главном зале за опущенным занавесом стоял отливающий золотом и яшмой роскошный драконий трон. Вдовствующая императрица, поддерживаемая верной служанкой, с трудом вошла в зал и сменила занавес, затем она заняла трон. Я села рядом с тетей, держа в руках маленького императора.

Сяо Ци с почтением регента поднялся по красным ступеням к трону, держа руку на мече. Вот только в этот раз, увидев государя, он не преклонил колени. Министры и сановники совершили троекратное коленопреклонение перед троном, провозглашая императору многая лета, – императорский дворец наполнился звуками и голосами.

Быть может, каждый, кто ступал по красным ступеням, задавался вопросом: перед кем все благоговейно преклоняют колени и отдают земные поклоны – перед крохотным малышом или регентом, за спиной которого десятки тысяч людей? Никто наверняка не знал, в чьих руках была сосредоточена власть в столице.

Я скользнула взглядом по линии черных занавесов и посмотрела на мужа, стоящего от меня в трех шагах. Он был облачен в черное придворное одеяние, расшитое золотым орнаментом с девятью драконами. Его волосы были убраны под золотой вангуань [234], а на поясе блестел смертоносный меч. Опустив глаза, со своей высоты он окинул взглядом министров. Его острый профиль тронула едва заметная презрительная улыбка. Вдруг он, словно ненароком, повернул голову и встретился со мной взглядом сквозь унизанный жемчугом занавес.

Я знала, сколько крови пролилось под его мечом, знала, сколько костей было под его ногами. Но и мои руки уже не были чисты. Испокон веков победители получали все. На вершине власти всегда были люди, которым суждено пасть. Как всегда, были и те, кто занимал их места. Но сейчас, в данный момент, мы стояли на вершине Золотого императорского дворца и взирали с высоты на пресмыкающихся существ, а Ваньжу и Цзинчэн-хоу отдали свои жизни трону и упали в загробный мир.

Я лишь могла искренне радоваться тому, что победителем, стоящим здесь прямо сейчас, был Сяо Ци, а женщиной рядом с ним была я.

Пыль осела, темная и холодная зима отступила от столицы.

Чтобы присматривать за маленьким императором, я была вынуждена задерживаться во дворце, порой на всю ночь. Говорят, что мать и ребенок связаны – похоже, в этих словах есть доля истины. После смерти Ваньжу бедный малыш безостановочно рыдал несколько дней подряд, даже кормилица оказалась беспомощной. Только в моих объятиях он мог немного успокоиться и отдохнуть. Он очень привязался ко мне и желал быть рядом только со мной. Хотел он есть или спать – об этом он давал знать лишь мне. В ином случае он мог проплакать всю ночь.

Сяо Ци стал регентом, у него появилось еще больше работы. Обстановка при дворе постоянно менялась. Влиятельные дома теряли власть, а ученые из числа ханьцев стремительно продвигались по службе. Однако, чтобы избрать таланты из их числа, нужно немало времени. Управлять государством не то же самое, что вести людей на войну. Сяо Ци по-прежнему вынужден был полагаться на влияние благородных семей. Беспрерывной чередой сменялись поручения, каждый занимался своим делом, но никто не уделял внимания сердечным бурям. Всякий раз, когда я ступала во дворец, я молча ловила его фигуру взглядом, а он, словно ненароком, смотрел в ответ.

В начале весны, в первый месяц года по лунному календарю, дни были особенно солнечными. Свет проникал сквозь нефритовые ветви вечнозеленых деревьев, отчего на сердце становилось особенно тепло. Погода была чудесной. Вместе с кормилицей и Цзин-эром мы вышли погулять в императорский сад.

Согласно правилам императорского дома, отец должен дать малышу имя, когда тому исполнится месяц. Цзин-эру не повезло, отец не успел дать ему имя. Канцлер долго уговаривал императрицу-бабушку дать указания, но тетя продолжала бормотать те десять слов: «Цинь и сэ в руках твоих, будет радости полон дом». Поэтому я и решила называть его просто Цзин-эр.

За последние дни он вновь привык к кормилице и больше ко мне не приставал, даже давал поспать ночью. Я задумалась – нужно бы вернуться в резиденцию. Слишком долго оставаться во дворце небезопасно.

Покачивая малыша на руках, кормилица вдруг восторженно воскликнула:

– Ах! Император улыбнулся!

Я взглянула на него – малыш сощурил свои яркие черные глазки и искренне улыбнулся мне. Сердце мое растаяло, я просто не могла отвести взгляд от этой невинной улыбки.

– У него такая красивая улыбка!

Я взяла мальчика на руки и подняла перед собой – кормилица и служанки тут же опустились на колени.

Сяо Ци стоял под крышей зимней комнаты, и на его лице промелькнула слабая улыбка. Я не знала, как давно он там стоит и наблюдает за нами. Я повернулась к нему и на мгновение утонула в нежности его взгляда, лишившись дара речи. Он медленно подошел, и я увидела столь редкое, теплое, выражение его лица. В этот миг он не был тем строгим и торжественным регентом. Кормилица мягко забрала малыша у меня из рук и незаметно велела всем служанкам уйти.

– Давно я не видел тебя такой счастливой.

Он говорил тихо, в голосе его затаилась печаль. Я опустила голову, сделав вид, что мне все равно. Улыбнувшись, я ответила:

– Просто ван-е давно не обращал на это внимание.

– Правда? – Он слабо улыбнулся, не сводя с меня глаз. – В словах ванфэй чувствуется обида женского сердца.

Щеки мои тут же залились румянцем. Мы давно так не общались, я даже не сразу нашлась, что ответить.

– Пойдем со мной! – Он улыбнулся, спокойно взял меня за руку и повел вглубь императорского сада.

Узкая тропинка вела нас к пустой и безмолвной беседке. Изредка мимо нас проносились щебечущие птицы, а в кустах жужжали насекомые. Под ногами шуршала сухая листва. Мы молча шли вперед, держась за руки. Никто не решался заговорить первым, нарушить тишину. Он переплел свои пальцы с моими, и я почувствовала такое знакомое особое тепло его рук. Я вспомнила былые дни, когда мы несчетное количество раз вот так ходили, держась за руки. И нам не нужно было слов.

– Ты хорошо спала прошлой ночью? Малыш тебя не беспокоил? – Он говорил со мной спокойно, словно обсуждал будничные вопросы простой семейной жизни.

Я улыбнулась и ответила:

– Цзин-эр теперь хорошо себя ведет и не так капризничает. Он уже почти привык спать с кормилицей.

– Тогда почему ты выглядишь такой уставшей? – Он мягко сжал мои пальцы и притянул меня к себе.

Я опустила глаза и замолчала. Набравшись смелости, я выпалила:

– Потому что кое-кто другой не давал мне спать всю ночь.

Глаза его вспыхнули.

– Каждый раз, когда я беспрерывно думаю об этом человеке, я не могу перестать волноваться о нем. И я не знаю, что с этим делать.

Я нахмурилась и вздохнула. Взгляд Сяо Ци вновь переменился и стал нежным и теплым, согревающим.

– Что же тебя волнует?

Поджав губы, я ответила:

– Однажды я обвинила его… но я была не права, и мне очень жаль… Я не знаю, винит ли он меня с тех пор…

Вдруг Сяо Ци громко рассмеялся и широко, солнечно улыбнулся.

– Глупышка! Кто осмелится винить тебя?

Вдруг я почувствовала, как холод сменился весенним теплом. Подняв на Сяо Ци взгляд, я улыбнулась. Заметив, что и он довольно улыбается, я не сдержалась и со всей серьезностью в голосе отшутилась:

– Думаешь, отец правда на меня не сердится?

Улыбка мгновенно исчезла с лица Сяо Ци. Я не сдержалась и рассмеялась. Вдруг он обхватил меня своими сильными руками за талию и заключил в свои объятия. Похоже, я рассердила его – он прищурился, глаза его пугающе сверкнули. Закусив губу, я заулыбалась и уверенно встретилась с его взглядом. Он медленно склонился ко мне, его тонкие губы почти коснулись моих, но тепло поцелуя застыло на щеке, а теплое дыхание защекотало ухо. У меня не было сил сопротивляться его ласке – прикрыв глаза, я подалась вперед и коснулась его губ теплым поцелуем… Вот только он не ответил мне. От удивления я распахнула глаза и увидела его хитрую улыбку.

– Так чего ты ждешь?

Мне было так неловко, что я тут же попыталась оттолкнуть его от себя, но он только крепче прижал меня к себе. Вдруг он принялся осыпать меня поцелуями – уши, щеки, шею… Закрыв глаза, я прильнула к его груди и наконец сказала то, о чем давно думала:

– Если я не смогу понести твоего ребенка, ты возьмешь себе еще одну жену или наложницу?

Его руки вдруг напряглись, и он сжал меня сильнее обычного.

– Я говорил тебе об этом еще в Ниншо. Если ты забыла – я могу напомнить!

– Я никогда не забывала.

Я пристально посмотрела на него и заговорила, но мой голос дрожал:

– Но если я правда не…

– Не возьму! – мгновенно перебил он меня. Глаза его горели, и, глядя в них, я понимала, что он не изменит своим словам. – Поднебесная безгранична. Я уверен, что есть способ излечить тебя! Срединная равнина [235], север Великой пустыни [236], Южный Синьцзян… Ради тебя я обойду тысячи рек и гор и найду в этом огромном мире лекарство.

– А если не найдешь? – Глаза мои налились слезами. – Если не сможешь найти, состаришься и умрешь… Будешь ли ты жалеть об этом?

– Если подобное неизбежно, значит, такова моя судьба. – Он уверенно и решительно смотрел на меня. Вздохнув, он добавил: – Я убил столько людей, оставив столько сирот и вдов, мне не положена награда за содеянное. Однако небеса даровали мне тебя… Для Сяо-моу это огромное счастье. Даже если небо лишит меня всего, мы всегда будем вместе! Когда я состарюсь и тело мое станет слабым, ты будешь рядом со мной. Мы состаримся вместе. Если нам суждено прожить эту жизнь так – это большая радость.

Если он доволен такой жизнью, то и я довольна. Я смотрела на его брови, глаза, волосы… Я смотрела на него как глупая влюбленная девчонка. Я любила его всего. Тепло медленно разливалось в моем сердце и превращалось в яркое пламя, поглощающее все подозрения и печали. Слезы неудержимо катились по моему лицу, и, медленно улыбнувшись, я сказала:

– Однажды ты сказал, что мы проведем эту жизнь вместе. И с этого момента я запрещаю тебе нарушать данное слово! Да, я безудержно ревнивая, бездетная, и ты знаешь обо всех семи поводах развода со мной [237] – ты не должен сожалеть о сказанном и обязан сдержать свое слово!

Слова мои тронули его сердце. Он молча протянул руку и сжал мою ладонь. В какой-то момент я заметила холодный блеск, за которым послышался щелчок, – Сяо Ци вложил меч в ножны. Ладонь вспыхнула от боли, и когда я опустила взгляд, увидела, как из появившегося на ладони пореза просочились алые капли крови. Чуть подняв взгляд, я увидела, как и из его ладони побежала кровь. Он переплел наши пальцы, ладони соприкоснулись, и кровь смешалась.

Сяо Ци со всей строгостью посмотрел на меня и медленно сказал:

– Моих сыновей и дочерей сможет понести только Ван Сюань. Даже если у меня никогда не будет потомков, я до конца своих дней не женюсь на другой женщине. Свою клятву я закрепляю кровью, небо и земля тому свидетели.