Я в растерянности замерла перед чередой высоких каменных ступеней трехсотлетнего храма. Набравшись смелости, я перешагнула через врата пустоты. Цыань-сы возвел император Шэнцзу в знак благодарности вдовствующей императрице Сюаньдэ. Он спрятан среди облаков, глубоко в пустых горах, где вдоль дороги к небу тянутся древние деревья с сочными зелеными кронами и между которых витают бесконечные нити благовоний.

Император и моя мать – сводные брат с сестрой, но они были близки и росли как родные. После бракосочетания император уехал в Хуэйчжоу. Мой отец не только попытался вынудить императора отречься от престола, но и рассорил императора с женой. Моя бедная матушка была старшей принцессой, всю свою жизнь она не знала ни печали, ни забот и мирно существовала в женских покоях императорского дворца. И теперь, на склоне лет, она должна была наслаждаться счастьем с детьми и внуками, однако судьба уготовила для нее лишь череду перемен, пыль бренного мира и уединенный покой среди облаков.

В глубине души я лучше всех понимала, как ей сейчас плохо: муж, который несколько десятков лет любил ее, теперь ведет борьбу с родными ей людьми – не на жизнь, а на смерть, а сам император стал безвольной куклой в руках всесильных сановников. Как можно такое вытерпеть? Она не нашла своего пристанища в огромной столице, не нашла его и в императорских дворцах – только этот уголок спокойствия в горах мог подарить ей долгожданный покой и радость.

Шаг за шагом поднимаясь по каменным ступеням, я прошла через главные ворота монастыря и ступила на уединенную тропу, ведущую в зал для созерцания, за которым спрятался тихий сад, усыпанный пышными цветниками молчаливой гардении. В двух шагах от себя я заметила полуоткрытую деревянную дверь. Я подняла руку и попыталась ее толкнуть. Мне показалось, что она весит больше тысячи цзюней. Дверь со скрипом приоткрылась, и перед моими сонными, полными слез глазами возникла худая фигура в темной одежде с редкими седыми волосами. Я застыла на месте, не в силах поверить в увиденное.

Когда я покинула столицу, у матушки были черные, как грозовые тучи, шелковистые и густые волосы. Сама она была полна волнующей красоты и обаяния, а лицо – точно у тридцатилетней госпожи. Но теперь волосы ее были белее снега, а сама она превратилась в старуху.

– Ты вернулась.

Матушка сидела под стрехой на бамбуковом стуле, она нежно улыбалась, выражение ее лица было спокойным, но в глазах стояли слезы. Все это было похоже на сон. Я вдруг лишилась дара речи, не могла сказать ни слова. Все, что мне оставалось, – растерянно смотреть на мать. Она протянула руку и тепло сказала:

– Иди сюда. Иди к маме.

Тетя Сюй подавленно шепнула мне на ухо:

– Старшей принцессе тяжело стоять на ногах.

Шаг за шагом я медленно прошла через сад, пока не коснулась края одежды матери. От грубого полотна ее одежды доносился едва заметный аромат сандалового дерева. Я помню, что раньше от нее пахло орхидеями… Отчего-то мне вдруг стало очень страшно. Как будто что-то отделило меня от матери незримым заслоном. Я упала ниц, уткнулась лицом в ее колени и разрыдалась. Руки матери были нежными, но холодными. Пытаясь поднять меня, она со вздохом сказала:

– Теперь, когда ты вернулась, меня больше ничего не тревожит.

– Матушка! – Я встретилась с ней взглядом. Из глаз моих бежали слезы. – Но ведь есть еще столько всего, о чем стоит тревожиться! Гэгэ еще не срастил струну [208]! С мужем я свиделась совсем недавно… Еще отец, он… Не говори, что ничего тебя не тревожит! Не верю, что ты так просто отпустишь нас!

По дороге сюда я без конца думала, как уговорить маму вернуться домой… Но когда увидела ее, то поняла: ничего у меня не выйдет.

– А-У… – Матушка опустила глаза, уголки ее губ слегка задрожали. – Я всю жизнь была бесполезной старшей принцессой… в итоге я разочаровала тебя.

Я обняла ее и отчаянно замотала головой. Слезы текли по щекам рекой.

– А-У – непочтительный ребенок, я не должна была оставлять матушку!

Только сейчас я поняла, какой была эгоисткой… Покинув столицу на те три года, я оставила мать совсем одну, пряталась в Хуэйчжоу, бросив родных. Для меня было очевидным, что родители всегда будут ждать дома и, когда я вернусь, встретят с распростертыми объятиями.

– Матушка, пойдем домой? – Я быстро утерла слезы и попыталась улыбнуться ей. – Горы так далеко, и тут так холодно, я не хочу, чтобы ты жила здесь! Поехали домой, там тебя ждут гэгэ и отец!

Она слабо улыбнулась.

– Дом… у меня давно нет дома.

Я не ожидала услышать такой отчаянный ответ.

– Ты уже вышла замуж, моя А-У стала женой. – Мать опустила глаза и грустно улыбнулась. – Резиденция канцлера принадлежит роду Ван. Я – уроженка императорской фамилии, и мне надлежит вернуться в столицу. Но во дворце… Как я буду говорить с императором? Как найти силы, чтобы после смерти смотреть в глаза вдовствующей императрице, предшествующему императору и его предкам, нашедшим покой в земле?

Слова матери лишили меня дара речи, словно мне на грудь упал гигантский камень. Я пробормотала:

– Отец поддерживает наследного принца и помогает ему во всем, чтобы он вступил на престол. Когда его высочество станет императором, все распри прекратятся…

У меня не хватило сил продолжить свою мысль – я не верила собственным словам. Но хватило духа солгать матери. Я боялась, она еще не знает об отношениях между отцом и Сяо Ци и о том, что отец отвернулся от наследника.

– Наследный принц создает лишь видимость. – Мать медленно подняла потяжелевшие веки и с глубокой печалью в глазах посмотрела вдаль. – Ты все еще не понимаешь своего отца. Он так долго ждал этого дня.

Я бы не удивилась, если бы узнала, что отец в сердцах мечтает узурпировать трон. Но матушка давно все знала, и ее слова стали неожиданностью для меня.

Печально улыбнувшись, она тихо сказала:

– Он всем сердцем желает быть выше императорского дома, чтобы больше никогда в жизни не страдать от несправедливости.

– Отец в самом деле хочет… занять трон?

Я прикусила губу – говорить о таком равносильно великой измене[209].

Матушка покачала головой:

– Едва ли. Он просто хочет стать выше хозяина Поднебесной.

Выше хозяина Поднебесной, но при этом не занимая драконий престол… Я испуганно взглянула на матушку, не понимая, что она хотела этим сказать.

– Он всегда был честолюбивым и заносчивым. По молодости его заботило лишь одно – женитьба на мне.

Она закрыла глаза, говорила быстро и беспорядочно – ее слова звучали в моей голове, как раскаты грома. Матушка спросила меня, слышала ли я когда-нибудь о некой девушке из рода Хань. Я слышала о ней – она была единственной наложницей моего отца, но скончалась от болезни еще до моего рождения.

– Она умерла не от болезни, – тихо сказала мать. – Вдовствующая императрица пожаловала ей белый шелк, и она повесилась на глазах твоего отца.

Я в ужасе уставилась на мать.

– Женщина, которую любит твой отец со времен зеленых слив и бамбуковых лошадок [210], – из рода Хань… Все говорили, какой у него выдающийся ум, незаурядный характер, все восхищались им. Когда он женился на дочери императора, никто не знал, что сердце его принадлежало другой женщине. После свадьбы мы относились друг к другу с должным уважением, но через два года, когда А-Су исполнился год, он сообщил мне, что госпожа Хань носит его дитя и что она будет жить со мной в одних покоях. Оказалось, что эти два года она жила с нами, просто не под одной крышей. В порыве гнева я пожаловалась матушке императора со слезами на глазах. В тот же вечер она устроила семейный ужин и пригласила госпожу Хань, чтобы она просила у меня прощения. Я думала, что матушка желает примирить нас, однако, когда наступила торжественная часть пиршества и все подвыпили, она вдруг прилюдно отругала госпожу Хань и твоего отца и вручила ей белый шелк… Перед ним, передо мной, перед наследным принцем и его женой… госпожа Хань повесилась…

Голос матери дрожал. Я взяла ее за руку и поняла, что дрожу еще сильнее, чем она. Я никак не могла поверить, не могла даже представить себе, что моя благороднейшая и добрейшая во всей Поднебесной бабушка могла быть такой жестокой и что мои любящие родители ненавидели друг друга!

– В тот день твой отец упал перед матушкой императора на колени и молил о пощаде, вместе с ним о снисхождении просила и твоя тетя. Вот только было слишком поздно – госпожа Хань уже обмотала белый шелк вокруг шеи. От страха она сама не осознавала, что делала. Евнухи пытались остановить ее, но она нашла в себе силы оттолкнуть их, а потом… Я так испугалась, взгляд твоего отца резал острее ножа, и я лишилась чувств…

Мимо павильонов мчались порывы ветра. Мы с мамой молчали, слушая, как ветер шуршит в кронах деревьев.

– Что было потом? – медленно спросила я.

Матушка ответила не сразу.

– Меня одолевало чувство вины. Я стала более уступчивой и терпеливой. От моей прежней гордости не осталось и следа. Твой отец больше никогда не говорил о госпоже Хань. С тех пор он сосредоточил все свое внимание на власти, бросив все силы на то, чтобы быть ближе к трону… Через несколько лет у меня родилась ты – тогда, во время родов, я чуть не умерла. После этого он стал относиться ко мне гораздо лучше, а ты для него стала настоящим сокровищем – он в тебе души не чаял… Я даже подумала, что за столько лет он позабыл о госпоже Хань. До того года, когда А-Су женился…

Мать выглядела несчастной и снова надолго замолчала.

Старший брат женился, когда мне было двенадцать. Я еще смутно помню, какой тогда был радостный день в столице.

– Я была готова выбрать для него самую талантливую и красивую девушку, достойную моего А-Су, но твой отец был категорически против. Тогда я спросила почему. Он ответил, что жениться должно на женщине добродетельной и высоконравственной, невзирая на статус и положение. Как я могла верить твоему отцу? Как не могла понять, что он за человек? Мы долго не уступали друг другу, а А-Су влюбился в Хуань Ми.

Я потрясенно посмотрела на мать: никогда бы не подумала, что мой брат сам выбрал себе жену. Я смутно помню свою сао-сао [211] – она была очень талантлива, особенно в игре на цитре, пусть и не слыла несравненной красавицей. Помню, что она была очень нежна, холодна и немногословна, – я редко видела ее улыбку. Матушка не очень ее любила, зато брат обожал всей душой. Почти сразу после их свадьбы брат отправился в дальние странствия в Цзяннань, а сао-сао целыми днями сидела взаперти. Иногда из их дворца можно было услышать печальные звуки цитры. Через полгода сао-сао простыла. Заболев, она так и не поднялась и не дождалась возвращения брата. Когда сао-сао была жива, брат не отходил от нее ни на шаг. После ее кончины брата долгое время одолевала тоска, и он не спешил жениться вновь. Я всегда думала, что к этому браку брата принудил мой отец.

Я снова услышала тихий голос матери:

– А-Су не знал, что Хуань Ми должна была стать главной женой Цзылюя.

– Цзылюй! – По спине пробежал холодок.

За покрытым пылью прошлым скрывалась не только любовь, но и ненависть. И все эти годы я жила в неведении…

– Я не хотела, чтобы А-Су женился на Хуань Ми, но на их свадьбе настоял твой отец. Я была вынуждена отправиться во дворец, к твоей тете, и просить ее выбрать наследному принцу другую жену, а Хуань Ми выдать замуж за А-Су. Я ссорилась с твоим отцом дважды – из-за брака А-Су и из-за твоего брака. – Она опустила голову и горько улыбнулась. – В тот год я впервые увидела, каким он может быть жестоким, в тот год я, наконец, узнала правду…

– Что отец сказал? – Я внимательно посмотрела на мать.

Она улыбнулась.

– Он сказал: я полвека гнул голову и спину под властью императорской фамилии и никогда не позволю А-Су следовать по тому же пути. И если А-Су решил взять в жены женщину наследного принца – я отберу ее у наследника! Если она выйдет за старшего сына из рода Ван, по статусу не будет уступать Дракону и Фениксу[212]!

Покинув Цыань-сы, я вышла из ворот и спустилась по каменным ступеням. Я остановилась и оглянулась. Меж гор разносился переливчатый колокольный звон. Нехоженые тропы накрыло облаками и туманом. Врата пустоты разделяли десятилетия благоволений и вражды, любви и ненависти. Мне не удалось ее уговорить. Еще она сказала, что близился мой день рождения и что она хочет еще раз отметить его, а затем примет постриг. Если бы она не напомнила об этом дне, сама бы я и не вспомнила. Через несколько дней мне исполнится девятнадцать лет… Почему в столь юном возрасте на сердце моем такая пустота? У меня впереди целая жизнь. Но я никак не могла представить, что уже через десять, двадцать или тридцать лет моя голова будет такой же белой, как у матери. Вся власть была у моих ног, однако, оглядываясь назад, я видела перед глазами зеленоватое пламя масляной лампы у ног древнего Будды[213].

Тетя Сюй ждала меня у подножия горы возле императорской повозки. Она бросилась ко мне и со слезами на глазах причитала:

– Цзюньчжу, неужели тебе не удалось уговорить старшую принцессу вернуться? Как же так?.. Она… решила принять постриг?

– Не знаю. – Я отрицательно покачала головой. Затем сказала хриплым голосом: – Возможно, только один человек сможет уговорить ее вернуться.

Тетя Сюй поникла, не найдя, что сказать.

Я подняла на нее взгляд и заставила себя улыбнуться.

– Я постараюсь уговорить отца. Все может быть – вдруг она его послушает?

– Канцлер приезжал сюда несколько раз, но старшая принцесса отказывалась видеть его, – печально покачала головой тетя Сюй.

– Посмотрим. – Я слабо улыбнулась, но сердце сжималось от горя.

В прежние годы я тяготилась излишне подробной показной вежливостью и все делала спустя рукава. Но я никогда не думала, что это будет мой последний день рождения, который я отпраздную с родителями.

Всю дорогу разум мой был словно в тумане, я даже не сразу заметила, что мы приехали домой. Служанка помогла мне переодеться, напоила чаем и накрасила. Я чувствовала себя деревянной куклой, не желающей ни говорить, ни двигаться.

– Ванфэй, Юйсю проснулась.

Эти слова долетели до меня словно сквозь сон – ничто не шевельнулось в душе – я равнодушно смотрела перед собой, словно в никуда. Служанка повторила это несколько раз, прежде чем до меня наконец дошло – Юйсю! Юйсю очнулась! Когда она очнулась, первое, что она спросила у служанки, – не ранена ли ванфэй.

Когда она увидела меня, то рухнула на колени и снова и снова повторяла, какая она бесполезная и никчемная рабыня. Не говоря ни слова, я крепко обняла ее, и печаль, что я так долго всеми силами сдерживала в себе, захватила меня. Она испуганно нежно обняла меня в ответ, и мы прижались друг к другу, как той ночью в Хуэйчжоу, доверчиво и молча.

Несколько дней в резиденции Юйчжан приходилось заниматься множеством всяких мелких поручений. Сяо Ци рано уходил и поздно возвращался, а его отношения с моим отцом становились все более напряженными.

Наследный принц желал поскорее отделаться от отца, а Сяо Ци считал своим самым верным союзником. Наследник чувствовал невероятную уверенность и ходил, гордо подняв голову. Воспользовавшись тем, что тете нездоровится, он заменил всю императорскую гвардию на людей Сяо Ци. Под предлогом поиска мятежников он также вышвырнул из дворца большинство пожилых чиновников и сановников. Отец злился на наследного принца, говорил, что он презрел долг, позабыл о добре и решил отплатить ему черной неблагодарностью. Усилив контроль над наследником, он всячески старался давить на Сяо Ци, из-за чего непримиримая вражда между ними только ужесточалась. Я видела отца почти каждый день, но каждый раз, когда замечала его, вспоминала все то, что матушка рассказала о нем… Я не хотела в это верить, но не могла смотреть такому отцу в глаза.

Я с нетерпением ждала разговора с отцом, но стоило мне увидеть его издалека – я сразу же старалась избежать встречи. Он всегда ходил в сопровождении слуг и подчиненных чиновников. Время от времени, когда мы оставались наедине, я видела, что он хотел о чем-то спросить, но у него не хватало сил.

Я хотела рассказать Сяо Ци о былых делах между отцом и матерью, но не могла. Из-за этого я каждую ночь ворочалась с боку на бок, не в силах успокоиться, а днем снова утопала в хлопотах. Через несколько дней такой жизни я совершенно выбилась из сил.

Тетя никак не шла на поправку – она бросила все силы, чтобы скорее поправиться, но ей становилось только хуже. Несмотря на то что она была в ясном сознании, временами силы совсем покидали ее.

Времена сейчас тревожные, и невзгоды приходят, откуда их не ждали. Целая череда несчастий преследовала семью и императорский двор. Мы переживали взлеты и падения. Во дворце Цяньюань остался лишь император, но и он едва держался на этом свете… Когда тетя заболела, во дворце императорских жен не осталось хозяйки. Наложницы оказались посредственными и робкими, и все дела в итоге легли на плечи беременной жены наследного принца Се Ваньжу. Тетя немедленно вызвала меня к себе и приказала во всем ей помогать и поддерживать в решении дворцовых дел. Мы и не заметили, как в бесконечных покоях дворца остались втроем.

С самого детства я проводила с тетей много времени, а потому ей не нужно было мне ничего объяснять – я понимала без лишних слов. Вот только я не очень соглашалась со многими ее идеями.

Тетя оперлась на спинку парчовой лежанки, взглянула куда-то за меня и, вздохнув, сказала:

– И почему ты не моя дочь?

– Гугу больна и запуталась… – Я мягко улыбнулась. – Я дочь из рода Ван.

– Правда? – Она перевела на меня взгляд, и я увидела, как заблестели ее тусклые глаза.

На сердце похолодело, я растерянно встретила ее взгляд. Она же, смежив веки, снова тихо вздохнула. Тетя знала, что наследный принц очень подружился с Сяо Ци. Знала она и то, что влияние Сяо Ци просочилось во дворец. Она решительно отдала бразды правления наследному принцу и больше никак не влияла на Восточный дворец, таким образом принимая поражение от рук Сяо Ци. Скорее всего, она и вправду боялась его людей и кавалерии. Возможно, так же сильно, как страшилась существования Цзыданя. Но что известно мне – моя тетя не из тех, кто так просто сдастся и склонит в покорности голову. Она позвала меня и передала дела дворца мне и Ваньжу. Однако мы никогда не заведовали делами одни – за каждым нашим шагом постоянно кто-то следил… Она никогда не доверяла Ваньжу только потому, что та была из рода Се. А что до меня – какое ко мне доверие? Я же жена Сяо Ци.

Я старалась не думать о том, насколько она зависела от нас. Но при этом тетя воспользовалась всей своей властью, чтобы следить за нами. Время от времени я задавалась вопросом: насколько я искренна с тетей, а насколько настороженна? Глядя в ее глубокие глаза, я никогда не могла понять, о чем она думает. Точно так же она смотрела и на меня, и на Ваньжу, и на наследника… На всех вокруг. Все знали ее как сильную и упрямую женщину. Даже когда спала, она словно продолжала держать меня за руку, сама того не осознавая.

Придворный лекарь сообщил, что болезнь тети укоренилась в ее сердце и что излечить ее не удастся ни лекарствами, ни каменными иглами.

Я видела, что она пытается держать себя в руках – следит за дыханием и старается его выровнять. В отличие от моей матери, у нее слишком много забот, она не может просто закрыть на них глаза и слечь. Я смотрела, с каким трудом ей теперь все давалось, и сердце мое сжималось. Три части своей жизни она отдала семье, три – наследнику престола. Я не знала, кому она посвятила еще три, но лишь одну она пожертвовала себе.

Мы боялись, что дни императора сочтены. Каждый день тетя спрашивала, как его состояние. Если бы с ним было все в порядке, она бы оставалась равнодушна. Если бы состояние императора ухудшилось, она впала бы в меланхолию. Передо мной она не стеснялась в выражениях и постоянно высказывала свою неприязнь к его величеству. Однако, когда наступит день смерти Сына Неба, она лишится желания жить. Как бы она его ни любила, как бы ни ненавидела, он – часть ее жизни.

В тот день, когда я нашла у нее платок, я вернула его, стараясь не потревожить сон тети. Если это единственная греза, которая помогает ей жить, пусть радует ее всегда.

У каждой из трех высокопоставленных женщин из внутренних покоев дворца было свое мнение и не было доверия ни к кому. Я уже несколько лет как отдалилась от Ваньжу. Когда-то мы были близки, как родные сестры, не разлей вода, но мы уже никогда не сможем быть настолько близки, как раньше. Время беспощадно подгоняет людей к старости. Она родила дочь. Пусть лицо ее оставалось очаровательным, тело раздуло, потускнел и нежный блеск в ее глазах. Тогда она была нежнее цветка лотоса, теперь же – бесстрастная и умиротворенная простая замужняя женщина. Ей было все равно, как к ней относится тетя. Ее не волновало, какие решения принимает наследный принц при дворе. Но стоило заговорить о ее двухлетней дочурке и будущем дитя, как ее бледное лицо начинало сиять.

И я никогда не упоминала то имя перед ней. Как-то раз она со слезами на глазах спросила меня: «Ты в самом деле позабыла Цзыданя?..» Когда Ваньжу-цзецзе была очаровательна и наивна, она с надеждой ждала, что история нашей чистой любви закончится добром.

Мы все – девушки благородного происхождения, мы пользуемся благосклонностью многих людей, и все мы были вынуждены выйти замуж за тех, кого нам выбрали. Возможно, мне повезло немного больше, потому что судьба свела меня с Сяо Ци. А Ваньжу-цзецзе всегда пребывала в одиночестве в стенах внутренних покоев и видела, что наследного принца окружает целый цветник наложниц. Все, что ей оставалось, – неукоснительно соблюдать этикет и быть образцом материнства. С каждым днем Ваньжу-цзецзе становилась все тише и тише… С годами пришло и смирение. Какой бы талантливой она ни была, не в ее власти было побороть одиночество, поселившееся во внутренних покоях дворца.

Мы сидели напротив друг друга под крышей галереи во внутреннем дворике дворца Цюнтин, улыбались и вспоминали дни, когда пили подогретое вино и обсуждали стихи… На ее коленях сидела дочь, а я говорила, что жизнь долгая и беспредельная, что обязательно найдется тот, кто позаботится о ней. Она же ответила, что время меняет нас, что изменчива супружеская любовь и неизменной останется только любовь к дитя, связанному с тобой кровью. Любой блеск потускнеет, и лишь материнская любовь способна превзойти власть имущих. Слегка улыбнувшись, Ваньжу сказала:

– А-У, ты поймешь, когда станешь матерью.

Я натянуто улыбнулась, подумав о матери, тете… Для меня эти великолепные покои лишь напоминание о самых счастливых годах моей жизни, а для них – место разочарований и скорби.

За день до моего дня рождения Сун Хуайэнь вернулся из императорской усыпальницы в столицу и доложил о выполнении приказа. Цзыданя заключили под надзор в селении Синьи, недалеко от усыпальницы, под строгим контролем многочисленного войска Сяо Ци. По прибытии Сун Хуайэнь первым же делом направился не ко мне, а незаметно навестил Юйсю. Когда он вошел в ее комнату, я услышала, как она засмеялась, – голос ее звенел, точно рассыпавшийся по полу жемчуг.

– Вон туда, туда! – торопила она служанку. – Вот там поставь!

– Отчего столько радости в твоих глазах? – Я стояла у порога и улыбалась, глядя, как она упирается о спинку кровати и размахивает руками, что-то указывая горничной. Похоже, рана ее почти зажила.

Увидев меня, Юйсю тут же залилась краской, но взгляд ее был пронизан светом.

– Ванфэй! Только что приходил генерал Сун!

Она показала на целую кучу разных лекарств и мазей, которые принес генерал. Я незаметно улыбнулась – нет у генерала чувства прекрасного. Как можно подарить такой красивой девушке лекарства?

Глядя на алеющие щеки Юйсю, я намеренно решила подразнить ее:

– Это он подарил? В моей резиденции полно такого. Не такая это и редкость.

Юйсю сердито надула щечки. Я улыбнулась и сказала:

– Дороже всего то, что он искренне переживает за тебя.

Нежные щеки Юйсю снова залились краской. Ее распущенные волосы мягко обрамляли очаровательное личико, из-за чего она выглядела еще милее. Забрав несколько ее прядей за ушко, я мягко сказала:

– Может, тебе принарядиться и повстречаться со всеми?

Потупив взгляд, Юйсю прошептала:

– Он не входил. Попросил только принести все это.

Я немного удивилась. Рана Юйсю почти зажила, она могла встать с постели и выйти из комнаты. Он хотел увидеть ее, но не решился войти… Юйсю посмотрела на меня и застенчиво улыбнулась:

– Еще он передал цветы. И попросил поставить их в солнечном месте.

– Цветы?

Я посмотрела в сторону служанки. Вот, значит, почему Юйсю так раскомандовалась – она приказала служанке переставить горшок с… орхидеями. Я встала с постели и медленно подошла к посаженному в простой керамический горшок цветку. Передо мной чуть покачивались бело-голубые бутоны. Листья подрезаны, ветки гладкие.

– Еще он сказал, что вез их прямо из Синьи. – Юйсю смущалась, когда говорила о генерале, но улыбалась, а голос ее лился, как нектар.

Я долго смотрела на орхидеи и через какое-то время спокойно сказала:

– Какие красивые цветы.

«Когда я была маленькой, по пути к императорской усыпальнице я посадила орхидею. Если это не затруднит генерала, пожалуйста, полейте ее, не позвольте ей засохнуть». Тогда я попросила Юйсю передать генералу эти слова. Он в самом деле позаботился о ней. Она выглядела превосходно. Как мне отблагодарить Сун Хуайэня? Как отплатить ему за доброту?