В одной руке я держала чайную пиалу, а в другой – керамическую крышку и, не говоря ни слова, игралась краем крышки с плавающими в чае чаинками.

На пороге открытого зала на коленях стояла женщина в теплом шелковом платье на подкладке. На ее запястье и шее красовались золотые украшения. Лицо ее землистого цвета было низко опущено. Госпожа Лу и две наложницы уже давно стояли на коленях. С моего дозволения она стояла почти на пороге, а наложницы – позади нее. После того как она отдала мне первый поклон, я отвела взгляд и молча сделала глоток чая, неторопливо пробуя его на вкус. Когда я приводила себя в порядок, то слышала, как Юйсю раздавала всем указания.

Госпожа Лу, Лу Фэн, до сих пор считалась формальной женой Сяо Ци. Сяо Ци постоянно занимался военными делами, его помощники и генералы – мужчины, и у него долго не было женщины, способной присматривать за его резиденцией и ведать внутренними делами. Военный советник Лу в Ниншо порекомендовал взять Лу Фэн в жены, чтобы она временно управляла делами в резиденции. Лу Фэн происходила из богатой семьи, была образованна и остра умом – она неплохо справлялась с делами в резиденции. Сяо Ци никогда не вмешивался в ее работу, доверяя госпоже Лу все повседневные заботы, как будто она действительно была полноправной хозяйкой.

Два года назад госпожа Лу привела двух родственниц – они тоже были умны и красивы. Им было велено тесно сдружиться с Сяо Ци. Судя по рассказам Юйсю, Сяо Ци мог годами находиться на войне, а потому редко общался с ними. Юй-эр и Цинлю открыто предлагали Сяо Ци разделить с ним подушку и циновку [110], но это ни к чему не привело.

Когда я жила в Хуэйчжоу, в доме не было других женщин, потому я считала себя полноправной хозяйкой. Я была уверена, что всегда буду так радоваться жизни.

Учитывая возраст и статус Сяо Ци, до того, как он остался в Ниншо, и до свадьбы со мной у него наверняка были и другие женщины. Но я не могла вспомнить, чтобы кто-то говорил о его наследниках… Я спросила об этом Юйсю, но она была молода и глупа – вместо ответа она раскраснелась и потупила глаза. Я тогда горько улыбнулась. Я родилась в большой семье знатной фамилии и многого не видела. Знала лишь понаслышке, как наложницы искали способы войти в милость наследника.

Царила звенящая тишина. Женщины стояли на коленях, опустив головы, госпожа Лу обливалась потом. От высокомерия на их лицах не осталось и следа.

Я наконец поставила чашку и равнодушно спросила:

– Какое дело привело тебя ко мне?

Госпожа Лу торопливо положила еще один земной поклон и впервые заговорила:

– Отвечаю ванфэй – рабыня следовала приказу ван-е и привела двух девушек, чтобы молить о прощении и наказании.

– И кто сказал, что я собираюсь кого-то наказывать? – Я сдержанно усмехнулась. – Кто сказал тебе об этом?

Увидев, как заискрились глаза госпожи Лу, я лениво продолжила:

– Можешь увести их. Никто никого наказывать не будет.

Лицо госпожи Лу стало мертвенно-бледным. Опустив голову, она сказала:

– Старая рабыня запуталась… Ван-е приказал привести помощниц, чтобы они служили ванфэй… Старая рабыня стыдится, что не смогла обучить их должным образом, потому мы пришли с повинной и просим у ванфэй наказания.

Я холодно посмотрела на нее – похоже, она с самого начала планировала превратить большие проблемы в маленькие, а маленькие свести в ничто, а потому требовала у меня наказания. Госпожа Лу оказалась довольно смелой – решила испытать мое терпение. Но опыта в таких делах у нее было маловато – какая жалость. Увидев, что что-то пошло не по ее плану, она решила подобраться к Сяо Ци через меня.

– Вот оно что. – Я выпрямила спину и улыбнулась. – И что сказал ван-е?

Госпожа Лу ответила, понизив голос:

– Ван-е сказал… Если ванфэй нужны две помощницы, просто пошли их к ней.

Меня одолевали смешанные чувства. Я молчала. Я специально отругала наложниц, думая, что они побегут жаловаться Сяо Ци. Мне было интересно, как он на это отреагирует. Оказалось, что эти две его совершенно не волновали. Такой результат оправдал мои ожидания.

Сяо Ци не отличался сентиментальностью, он бы не стал ссориться с главной наложницей из-за двух служанок. Однако, подумав о том, как он был холоден к ней, мне стало не по себе. Красота блекнет, любовь истощается – как бы он их ни любил, они для него не больше, чем игрушки.

Заметив, что я молчу, госпожа Лу сказала с улыбкой:

– Они уже раскаялись. Ванфэй скажет старой рабыне, как дóлжно их проучить?

– Прогони их прочь, – спокойно сказала я.

Госпожа Лу вздрогнула и, забыв все правила приличия, в ужасе уставилась прямо на меня.

– Ванфэй говорит, что…

Больше ничего не сказав, я холодно отвела взгляд.

– Рабыня все поняла… – Лицо ее продолжало белеть. Она низко склонила голову и сказала дрожащим голосом: – Рабыня немедленно исполнит приказ ванфэй.

Она думала, что, наказав и унизив служанок, я таким образом продемонстрировала свою власть. Я была ближе всех к Сяо Ци, а потому могла распоряжаться и его рабынями. Если ему что-то не понравится, самое большее – выдержу горький выговор и какое-нибудь наказание. А когда гнев мой утихнет, я все поставлю на свои места. Быть может, Сяо Ци думал, что я глотнула уксуса [111] и просто завидовала им… Я опустила голову, взглянула на аккуратно подстриженные ноготки и улыбнулась. Я никому не позволю смотреть на меня свысока.

Двух наложниц вывели – а ведь они даже не переступили порог. Я слышала, как Юй-эр и Цинлю плакали. Постепенно их вопли удалялись, голоса их становились все тише.

Я подошла к выходу, молча остановилась, затем развернулась и хотела было пойти во внутренние покои, как вдруг сквозняк колыхнул мои одежды. Я повернулась и взглянула во двор. Лето стремительно вступало в свои права. Порывы ветра гоняли в воздухе лепестки весенних цветов. Сорванные лепестки были так же несчастны, как судьба краснощекой красавицы.

Она вынуждена была жить не свою жизнь, идти не своей дорогой, встречаться не с теми людьми – не с теми, с кем ей хотелось бы.

Безусловно, существуют и те, кто может с радостью принять свою судьбу и прожить долгую счастливую жизнь. Жаль только, что сердце человека обычно выше облаков, а жизнь тоньше листа бумаги [112]. Но были и те, кто вынужден всю свою жизнь пробираться через тернии, стараясь выбраться на новый путь или вернуться назад, к прежней жизни, полной невзгод.

Я медленно пошла вперед во двор, и все, кому я попадалась на глаза, тут же склоняли головы. Позади ступали несколько служанок – они боялись даже вздохнуть. Увидев, с какой легкостью я прогнала из резиденции двух некогда влиятельных женщин, они лишний раз боялись подойти ко мне.

Поначалу, стоило мне только попросить что-то, как все охотно отзывались и спины гнули, но теперь, глядя на меня, все испытывали благоговейный трепет, страшились моего каменного сердца и тирании…

Я никогда не была добрым человеком, с рождения в моих жилах текла ледяная кровь самого крупного и влиятельного дома Поднебесной. Отныне никто не посмеет пренебрегать моим достоинством или не подчиниться моим желаниям. Сяо Ци не увидит, как его жена и наложницы соперничают за его благосклонность. Моя фамилия и кровь, текущая в моих жилах, не позволяли мне так опозориться. Как женщина из рода Ван, я не могла принять мужчину, которого со мной разделял кто-то еще. И теперь я хотела узнать, как Юйчжан-ван, главнокомандующий и великий полководец, мой муж, ответит на мои решительные действия.

Под столом валялись клочки скомканной бумаги – ни на одном листочке не выведено и штриха. С другой стороны были изображены пейзажи древних лет: павильоны на воде, террасы, беседки, лазурная густая листва банана-бацзяо [113] и цветущее вишневое дерево. Застыв, я глядела на беспорядочные кляксы, но мысли в голове никак не могли найти покой.

Пятый лунный месяц, время наслаждаться вишней…

Эти строки напевали столичные девушки и юноши. Тогда и у меня был юноша, который делился со мной вишней.

Я витала в облаках. Запястье дрогнуло, и тяжелая капля туши скатилась с кончика кисти и растеклась по бумаге.

– Опять…

Я выпрямилась, отложила кисть и тихо вздохнула.

Книги способны утешить сердце, написание картин – успокоить дух. Но спокойнее не становилось, то, что вышло из-под кисти, отныне безвозвратно испорчено чернотой туши. Я проводила за закрытыми дверями целые дни, отдавая всю себя каллиграфии и живописи. Окружающие меня люди думали, что я была довольна жизнью и что я, наконец, успокоилась.

Но только одной мне было известно, что я на самом деле чувствовала – радость или гнев.

Я выгнала наложниц за порог, а мужу было как будто все равно. Неважно было все, что я делаю. Несколько дней прошло, а Сяо Ци ни разу об этом не заговорил со мной. Было ощущение, что все забыли о моем поступке. Будто камень кинули в глубокий пруд, и он утонул.

За последнее время мы с Сяо Ци не перекинулись и парой слов. Он иногда навещал меня, но всегда ненадолго. Пару дней назад он пришел ко мне поздним вечером – я уже собиралась ложиться спать. Он видел, что в моих покоях горят свечи, – я опиралась об изголовье кровати и читала книгу. Сяо Ци не позволил служанке сообщить о его визите, постоял немного за порогом, а затем ушел.

Но какое-то время он все же простоял снаружи. Я знала об этом. Пусть Юйсю и не решалась доложить мне, ее взгляд был направлен в его сторону. Притворившись, что я ничего не заметила, я погасила свечу и легла спать.

Он ждал, что я первая заговорю с ним и все объясню.

Я сидела под окном, смотрела на смятую бумагу и разведенную тушь. Я и не заметила, как солнце уже село и начало темнеть.

Юйсю заботилась, чтобы мне вовремя приносили еду. За эти дни мы лучше узнали друг друга, она набралась храбрости, стала более смышленой и аккуратной. Для пятнадцатилетней девочки она очень быстро схватывала новые навыки. Меня охватила жалость – что же ей пришлось пережить, чтобы так быстро всему учиться?

– Все, идите, я справлюсь, – строго сказала Юйсю и отослала служанок.

Я удивленно посмотрела на нее – оглядываясь по сторонам, она открыла короб с едой.

– Ванфэй! Тут есть кое-что, что очень вам понравится! – Она широко улыбнулась, вздернув кончик аккуратного милого носика, а края ее красивых глаз чуть изогнулись.

Я почувствовала сильный запах вина. Я чуть нахмурилась, затем пораженно заметила:

– Ты достала вино!

– Только тише, никто не должен узнать об этом!

Юйсю тут же посмотрела на дверь, чуть прикрыла рот и сказала:

– Я из кухни его украла.

Она так забавно выглядела – я не сдержалась от смеха. Никогда в жизни я не пила ворованного вина – это звучало очень увлекательно.

С того дня, как я оказалась в Ниншо, я страдала от травм и болезней – лекарь неоднократно повторял, что мне не стоит притрагиваться к вину. Сейчас мне уже стало гораздо лучше, раны зажили, но я до сих пор не сделала и глотка вина. Когда же я почувствовала его терпкий запах, цветы сердца моего бурно расцвели и грусть отступила.

Служанки ушли, мы с Юйсю направились в сад, уселись среди цветов, и я заставила ее тоже выпить со мной. Как оказалось, Юйсю была жадна до чарки – жар прильнул к ее щекам, она быстро захмелела и стала говорить больше.

Юйсю рассказала, что ее отец сильно пил, часто бил и ругал ее.

– Где сейчас твой отец? – подпирая голову кулаком и чуть нахмурившись, спросила я.

Вино немного ударило и мне в голову.

– Он давно умер, мама тоже…

У нее слегка заплетался язык. Девушка оперлась на садовый столик.

– Иногда мне кажется, что отец снова будет ругать меня… а теперь я совсем одна…

С грустью на сердце я вспомнила о своем отце. Собираясь задать ей еще пару вопросов, я и не заметила, как Юйсю уснула прямо на столике. В сумраке я смотрела на ее алеющие щеки. Она была совсем ребенком. Я улыбнулась, покачала головой, взяла бутыль с оставшимся вином и встала. Чуть шатаясь, я отошла к разбитому в саду великолепному цветнику – я хотела найти тихое место, чтобы допить остатки вина в одиночестве.

Повсюду царили спокойствие и тишина. Слышались легкий шелест травы и стрекот ночных сверчков. Серебристый лунный свет скользил по далекой пограничной заставе, в небе медленно загорались звезды и плыли едва заметные облака.

Я неосознанно пропела эти строки и вдруг почувствовала, что ноги уже совсем меня не держат, и присела на ближайший камень. Волосы я распустила, скинула с ног расшитые туфли, подняла бутыль вина и, запрокинув голову, прильнула губами к узкому горлышку.

Светлая прекрасная ночь, лунный свет – сегодня они составили мне компанию.

Сколько сил я бросила, чтобы не вспоминать его, но не смогла избавиться от знакомого образа. Зрение мое затуманилось. Я знала, что это лишь иллюзия, но как же хотелось подойти к нему. Вдруг образ растворился, оставив вместо себя покачивающиеся цветы и тихую ночь. Я горько улыбнулась, подняла бутылку и позволила терпкой жидкости пролиться прямо на меня – брызги попали на лицо, и я распахнула глаза, словно пробудившись ото сна.

Бутыль постепенно опустела. Я хотела сделать последний глоток, как вдруг бутыль пропала из моей руки – вино просто испарилось. Кто-то выхватил бутыль и обнял меня.

– Не шуми, Цзыдань…

Я закрыла глаза и улыбнулась, позволив себе купаться в тепле иллюзий. Не успела я открыть глаза, как меня крепко сжали за талию и вдруг ноги мои оторвались от земли. Как же было хорошо – мне стало так легко, я будто летала во сне.

– Я теперь замужем, знаешь, – пробормотала я.

Горячие руки сжали меня сильнее. Слезы катились по моему лицу. Я крепко зажмурила глаза, не решаясь взглянуть Цзыданю в лицо.

– Он… – грустно сказала я. – Он очень хорошо ко мне относится… Тебе лучше уйти…

Он остановился и сжал меня так сильно, что я даже пошевелиться не могла.

Я протянула руку, хотела упереться ему в грудь, но под пальцами вдруг почувствовала холод железной брони. От потрясения хмель будто рукой сняло и сознание прояснилось. Я увидела перед собой разъяренное лицо Сяо Ци. Я лишилась дара речи, мир перед глазами кружился.

Сяо Ци молча отнес меня в покои и уложил на кровать. В комнате было темно, я не могла ясно разглядеть выражение его лица, только видела очерченный лунным светом профиль.

В груди похолодело. Вдруг он разорвал подол моей юбки и принялся снимать с меня одежду.

– Не хочу!

Я моментально пришла в себя, натянула на себя одежду и забилась в угол кровати.

Он холодно посмотрел на меня – я видела в его взгляде острие клинка, направленного прямо на меня.

– Чего ты не хочешь?

Каждый вдох давался мне с огромным трудом, сердце бешено колотилось. Я замотала головой и сильнее вжалась в угол кровати. Когда он приблизился ко мне, я так перепугалась, что соскочила с постели и попыталась сбежать, но он схватил меня за запястье.

– Ты вся в вине и не переоделась. Как думаешь, что я буду делать?

Он сердился на меня. Свободной рукой он сорвал с меня мокрые тряпки.

Я остолбенела, в ужасе наблюдая, как он снимает с меня одежду, обнажая ослепительно-белую кожу, не оставляя ни лоскутка. Он не впервые снимал с меня одежду, не впервые видел мое тело. Я же его жена, это естественно. Но я не могла этого выдержать! Как оскорбительно!

Когда он наклонился, чтобы снять с меня юбку, я дала ему пощечину.

– Я – твой муж, – сказал он, не поднимая головы, и сжал мое запястье. – Тебе не стоит давать волю рукам.

Он холодно посмотрел на меня с поджатыми губами.

– Моя женщина может быть гордой, но не своевольной.

Я ахнула от изумления – хмель снова ударил в голову. Я старалась утопить обиды в бутылке, но отчего-то стало только хуже.

– Я – твоя жена! Я не твой враг и не строптивая лошадь, которую нужно приручить!

Я подняла глаза и посмотрела прямо на него, глотая слезы. Я поджала губы и резко отвернулась – непрошеные слезы, как же это раздражало! Он молчал. Затем отпустил меня, накинул на мои плечи халат, обернул вокруг меня и осторожно утер пальцами мои слезы.

Я оттолкнула его руку и сердито выпалила:

– Если я буду своевольной, ты будешь и дальше унижать меня? После нашей свадьбы я три года жила одна в Хуэйчжоу. Ты даже не думал обо мне – наслаждался тут благами жизни!.. Сяо Ци, спроси себя: считал ли ты когда-нибудь меня по-настоящему своей женой?

Он застыл, не сводя с меня взгляд. Я не могла понять, что таится в этом взгляде.

– Меня не волнует, зачем ты женился на мне, считаешь ли ты меня своей женой. Все осталось в прошлом, и я не виню тебя!

Я снова расплакалась, и голос мой дрожал.

– Отныне меня не интересуют твои наложницы. Ты останешься в Ниншо, а я вернусь в столицу. Мы будем жить в мире, но далеко друг от друга. Ты – Юйчжан-ван, я – цзюньчжу. Лучше так, чем разделять общее ложе, но видеть разные сны.

– Замолчи! – вдруг обрушился на меня его гнев.

Он сжал мой подбородок с такой силой, что я боялась шевельнуться.

Его яркие глаза отражали лунный свет, я отчетливо видела в них собственное отражение. В моих глазах он, наверное, видел себя. Мы смотрели друг на друга, и нас перестал волновать мир вокруг. Наступила тишина. Я дрожала, слезы стекали по моим щекам в его ладонь. Я никогда не думала, что смогу выплакать столько слез. Казалось, вся печаль, что копилась эти три года, пролилась сегодня.

Он не сводил с меня глаз. Гнев в его взгляде сменился печалью. В какой-то момент он тихо вздохнул и спросил:

– Значит, все кончено. Как с твоего языка вообще могли сорваться такие ужасные слова?

Когда я услышала, что «все кончено», у меня замерло дыхание. Мне стало так больно, что я не могла найти силы снова что-то сказать.

– Тебе в самом деле все равно?

Взгляд его смягчился, но брови нахмурились. От его вопроса мне стало еще хуже.

Мне и в самом деле было все равно? Наш брак… этот мужчина… Моя жизнь уже никогда не будет прежней. Как я могла продолжать лгать себе и говорить, что мне все равно?

Холодный лунный свет отразился в его глазах, и я почувствовала безграничное одиночество. В этот момент Сяо Ци словно стал другим человеком. Передо мной стоял не всемогущий генерал, не могущественный Юйчжан-ван, а простой одинокий мужчина. Будет ли ему без меня тоже одиноко? Сложно было поверить. Но я ясно видела в его глазах не только одиночество, но и разочарование.

Лунный свет превратился в воду, медленно струящуюся сквозь мое сердце, смягчая его боль, оставляя позади себя лишь неприятную горечь.

– Если тебе все равно, почему тогда приняла так близко к сердцу тех наложниц?

Я сердито выпалила:

– Ничего я близко к сердцу не принимала, я на тебя рассердилась…

Только после того, как слова слетели с губ, я поняла, что сказала – а слов обратно уже было не вернуть. Смущенно поджав губы, я встретилась с ним взглядом – теперь он смотрел на меня чуть теплее.

– Почему ты на меня рассердилась? – Он нежно улыбнулся, чуть склонившись ко мне. – Сердишься, потому что у меня есть другие женщины или потому что не уделяю тебе достаточно внимания?

От его постоянных вопросов у меня в голове смешались все мысли, и мне стало совсем стыдно. Я сердито посмотрела на него и попыталась вырваться из его рук. Тогда этот отвратительный мужчина громко рассмеялся и толкнул меня на кровать. Он был так близко ко мне – его дыхание обжигало мою шею.

– Вы, женщины, никогда не говорите прямо, вы всегда хотите показать свою истинную природу.

Как же его слова раздражали! Меня уже не заботили манеры и правила приличия – я не сдерживалась и билась в его руках, стараясь всеми силами оттолкнуть от себя.

Он усмехнулся мне на ухо.

– Все так – свирепая и безудержно ревнивая женщина. Ее я встретил тогда на краю обрыва – женщину с горящими от любви и ненависти глазами!

Высвободив правую руку, я собралась одарить его второй пощечиной, но от этих слов сердце мое сжалось в груди. Рука застыла в воздухе. Так живо я вспомнила тот день, когда находилась на грани между жизнью и смертью. Наши взгляды. Его рука. Его меч. Его брови…

Он схватил мою руку и прижал к своей груди. Я почувствовала ладонью холод железной брони. Я смотрела ему в глаза, сердце смягчилось, и вся злоба будто вмиг испарилась.

– Почему ты в доспехах? – прошептала я и осознала, какой сейчас час.

Он слабо улыбнулся.

– Нужно объехать лагерь.

– Уже за полночь…

Я нахмурилась, и на сердце похолодело. Последнее время он был очень занят военными делами.

– Что-то случилось?

– Все в порядке. Военными делами дóлжно заниматься каждый день.

Он улыбнулся, складка между бровями разгладилась. Теперь он выглядел, как обычно.

– Уже поздно, ты должна отдохнуть.

Я отвела взгляд и кивнула, но не знала, что сказать. Он поднялся, развернулся и направился к выходу. Вдруг, кое-что вспомнив, я встала и крикнула:

– Подожди! Твоя накидка… там холодно…

Я смотрела в его сияющие глаза, голос мой смягчился, уши обдало жаром. Я снова лишилась дара речи. Ничего не сказав, он забрал накидку из моих рук. Я опустила голову, не решаясь снова взглянуть на него. Вдруг он приподнял мое лицо, и не успела я понять, что происходит, его губы коснулись моих…

В один миг закрутилось небо, завертелась земля, и я будто оказалась в самом сердце огненной бури. Я чувствовала силу – словно непреодолимая мощь осадила неприступную крепость. Неукротимый и дерзкий поцелуй решительно ворвался в тайники сердца, освободил мои самые сокровенные чувства.

Давным-давно – так давно, что я почти забыла об этом, – был один юноша, который подарил мне свой нежный поцелуй… Между извилистых коридоров зала Яогуан, где ласковый ветер колыхал мои одежды, юноша, что был нежнее весенних родниковых вод, брови которого тоньше ивовых ветвей, склонил голову, и его губы встретились с моими. Так нежно, мягко… Тогда от удивления я распахнула глаза. Первый поцелуй закончился моим пронзительным криком: «Ах! Цзыдань! Ты меня укусил!»

Цзыдань…

Цзыдань…

В этот момент силы покинули меня, я едва не рухнула на пол – но он крепко обнял меня за талию и прижал к себе. Эта сильная рука принадлежала Сяо Ци… моему мужу…

Сегодня тот нежный юноша навсегда ушел как завершение минувшего дня. И наш первый поцелуй остался в воспоминаниях, что были словно целую жизнь назад.

Сяо Ци твердо сказал:

– Между нами больше никого нет.

Я вздрогнула и опустила лицо, не решаясь поднять глаза. Он все знал о нас. Знал, когда женился на мне. Все в столице знали, что Шанъян-цзюньчжу и его третье высочество идеально подходят друг другу… Он слышал, кого звала его выпившая жена. Мне стало холодно. Не сразу я поняла, что стояла на полу босыми ногами.

Сяо Ци улыбнулся, усадил меня на кровать и нежно посмотрел – но между бровями снова появилась словно вырезанная ножом морщинка.

– Отныне и впредь у меня больше никогда не будет другой женщины. – Он слабо улыбнулся и отстранился. – Между мной и тобой больше никого нет.

Он ушел без оглядки, а я смотрела ему в спину. Я до сих пор чувствовала его горячее дыхание на своей коже.