Магнус с прямой спиной сидел в кресле и прислушивался. Увидеть, что происходит снаружи, он не мог – по собственной воле. Днем к окнам подходили люди, заглядывали внутрь, и к полудню он уже не выдержал. Первым пришел молодой полицейский – просил его ботинки.

– Какие ботинки?

Магнус не понял. Это хитрость такая, чтобы он не мог выйти?

– Те, что были на тебе, когда ты увидел девочку, – сказал полицейский. – Ты же говорил инспектору Пересу, что шел через поле и увидел ее.

– Угу.

– Они нужны для сравнения со следами на месте.

Магнус так и не уловил сути, но показал ботинки, стоявшие на мешковине в тамбуре. Полицейский нагнулся, упаковал их в полиэтиленовый пакет и унес.

Вскоре раздался еще один резкий стук. Магнус открыл, ожидая увидеть полицию, но на пороге стояла журналистка с блокнотом. Она тараторила так быстро, что он не разбирал слов. Ее пронзительный голос, острый нос буквально у лица Магнуса и ручка, которой она тыкала ему в грудь, напугали его. После этого он перестал реагировать на стук. Сидел за столом, делая вид, будто читает старый журнал, который остался еще со времен матери. Зачем Магнус его хранил? Вроде была причина, но теперь он не мог вспомнить.

Его высматривали в окно, прилипая к стеклу и стуча, чтобы привлечь внимание, пугая ворона в клетке. Тогда Магнус и принялся за дело. Разорвал пару коробок и прибил картон поверх стекол. Теперь никто не мог заглянуть внутрь, но и он не видел ничего снаружи – будто уже сидел в тюрьме. Не мог понять, какая погода, закончила ли береговая охрана прочесывать холм. Наверное, уже стемнело, судя по материнским часам.

В его мыслях снаружи все еще толпились люди, которые вот-вот заорут гадости, прижмутся лицами к стеклам и будут напирать плечом на дверь. Давно не было слышно ни звука, но они могли ждать в тишине, чтобы застать врасплох, – как чудовища из детского кошмара.

После смерти Агнес кошмары усилились.

Во сне он видел ее – бледную, худую, какой она была под конец, когда коклюш перешел в воспаление легких и ее все-таки увезли в больницу. Кровь на губах при кашле. Руки и ноги белые, костлявые – как у овцы, когда тушу надолго оставляют под открытым небом и ее обклевывают птицы. Но во сне она оставалась в Хиллхеде, занималась привычными делами: помогала матери по хозяйству – чистила картошку, пекла хлеб, доила корову (тогда у них еще была корова, стоявшая в хлеву рядом с домом). Приседала рядом с коровой, дергала и сжимала вымя, напевая что-то себе под нос. И все худела, пока в самом конце сна, перед тем как он просыпался в поту, от нее не оставались только окровавленная улыбка да раскосые серые глаза.

Теперь, сидя в материнском кресле и следя за стрелками ее часов, он снова видел эти кошмары. Люди за дверью в его воображении были не чужими. Ему мерещилась сестра – она стучала в окно, дергала дверную ручку, удивляясь, что заперто.

Он встал, налил себе виски. Руки дрожали. Он сходил с ума, запершись здесь. Любой бы тронулся, сидя в комнате без окон в ожидании ареста. Он тряхнул головой, отгоняя глупости, и попытался вспомнить Агнес здоровой. Магнус всегда был неуклюжим и медлительным, а она – легкой как птичка, с развевающимися за спиной волосами перелетала через поля по дороге в школу. «Посмотри на сестру, – говорила мать, пытаясь его пристыдить. – Она младше, но не ломает все, к чему прикоснется. Не такая дубина, как ты. Почему ты не можешь быть таким же?»

Он представил сестру на школьном дворе, прыгающей через скакалку. Две другие девочки крутили длинную веревку, а Агнес прыгала, не распевая считалку, а сосредоточенно хмурясь, ведя счет в уме. Он наблюдал, гордясь ею – так, что улыбка не сходила с лица весь день. На ней было ситцевое платье, выцветшее от стирки и такое короткое, что, когда она подпрыгивала, мелькали трусы.

Любила ли Катриона прыгать через скакалку? Магнуса беспокоило, что он не мог вспомнить. Порой он видел ее во дворе школы, когда находил повод сходить к берегу – за выброшенным деревом, сетью или бочонком. Чаще она стояла в кругу подружек, болтая и смеясь. «Тогда были другие времена, – думал он. – Не то что когда росли они с Агнес. У Катрионы дома был телевизор, ей покупали модную одежду по каталогам. А играла она не с мотком старой веревки».

На острова пришла нефть, появились деньги на компьютеры и дорогие игры, учителя возили детей на юг. Однажды даже устроили экскурсию в Эдинбург. Поехали несколько мам, принарядившись по случаю, а когда прибыл автобус, идущий в аэропорт, миссис Генри, учительница, стояла с листком, отмечая детей, хотя всех прекрасно знала. Катрионе очень понравился Эдинбург. Целыми днями говорила о нем после возвращения. Специально пришла в Хиллхед, чтобы рассказать Мэри Тейт, а Магнус отвлекся от работы, чтобы послушать. Сам он никогда не покидал Шетланды и задавал кучу вопросов: про автобусы, большие магазины, и каково это – ехать на поезде. А Катриона смеялась и говорила: «Вам бы съездить в Эдинбург. Это всего час на самолете».

В следующий раз она пришла в Хиллхед в день своего исчезновения. Стояла ужасная погода – необычно сильный ветер для этого времени года, не холодный, но яростный, дувший с юго-запада. А мать отправила ее на прогулку, Катрионе было скучно, вот она и пришла сюда – дразнила, мучила, злющая, будто в нее вселился ветер, сделав взбалмошной и диковатой.

Но Магнус не хотел думать о том дне. Не хотел вспоминать торфяной склон и груду камней на холме. Это вернуло бы кошмары.