То и дело я подскакивал к книжной полке, чтобы подкрепиться божественным эликсиром[179], [180].
До сих пор мы обсуждали психологически насыщенный опыт, получаемый напрямую, что называется, из первых рук, — обучение за границей, обустройство кирпичной площадки. Но способствует ли психологической насыщенности эстетический опыт, например чтение художественной литературы?
Мохаммед Азиз ответил бы на этот вопрос утвердительно. Азизу семьдесят два года, он владелец книжного магазина в старой части Рабата. В шесть лет он остался сиротой, стал рыбаком, пытаясь заработать на пропитание и осуществить мечту — окончить школу. Но в пятнадцать лет из-за высокой стоимости учебников был вынужден бросить ее. Он не упал духом и начал продавать книги. Его первый «магазинчик» представлял собой девять книг, разложенных на коврике в тени под деревом. Сейчас у него настоящий книжный магазин, и он посвящает чтению от шести до восьми часов в день. В интервью он сказал: «Чтение — вся моя жизнь… Я прочел более четырех тысяч книг и прожил более четырех тысяч жизней»[181]. Азиз работает двенадцать часов в день и редко берет отпуск. Вместе с тем его психологический опыт огромен, как и положено человеку, прожившему четыре тысячи жизней посредством книг.
В первом томе шедевра «В поисках утраченного времени» — «В сторону Свана» — Марсель Пруст размышляет о своем читательском опыте: «В эти летние послеполуденные часы случалось больше драматических событий, чем их случается часто в течение целой жизни. Это были события, наполнявшие читаемую мною книгу»[182], [183]. Пруст описывал магию, которой владеет романист: «В течение часа он дал нам возможность испытать все радости и все горести, тогда как для познания лишь немногих из них в действительной жизни нам понадобились бы долгие годы, причем самые яркие навсегда остались бы недоступны для нас». Да, книги дают нам возможность опосредованно прожить психологически насыщенную жизнь.
Для меня роман Кадзуо Исигуро «Остаток дня» — не просто увлекательная история мистера Стивенса, британского дворецкого, работающего на аристократа лорда Дарлингтона до конца Второй мировой войны; это также книга о моральных дилеммах и смысле жизни. В романе мистер Стивенс (в экранизации его играет Энтони Хопкинс) старается как можно лучше исполнять свои обязанности дворецкого в доме лорда Дарлингтона. На пике карьеры он управляет штатом из двадцати восьми слуг. В доме лорда Дарлингтона в период Второй мировой войны проходит множество встреч на высшем уровне. Стивенс гордится своим профессионализмом и способностью тщательно планировать и выполнять свои обязательства. Но после войны Дарлингтон-Холл, в течение многих поколений принадлежавший семье Дарлингтонов, продают американскому дельцу мистеру Фаррадею, и под началом мистера Стивенса остаются работать лишь четыре человека. Впервые за карьеру ему дают настоящий отпуск, и он решает отправиться в путешествие по Западной Англии. Там у него появляется возможность поразмышлять о своей жизни и периоде, который он провел в услужении у лорда Дарлингтона.
Мистер Стивенс посвятил всю жизнь лорду Дарлингтону и Дарлингтон-Холлу. В его жизни была цель. В ней был смысл до тех пор, пока война не закончилась и не выяснилось, что лорд Дарлингтон симпатизировал нацистам и был наивным дипломатом-дилетантом, чьи действия навредили Англии. Значит ли это, что жизнь мистера Стивенса прошла зря, или же его преданность своему хозяину ценна в любом случае? В конце романа мистер Стивенс говорит: «Лорд Дарлингтон не был дурным человеком. Вовсе нет… Его лордство был храбрым человеком. Он выбрал свой жизненный путь и ошибся, но он сам его выбрал — надо отдать ему должное. Я же не могу похвастаться даже этим. Видите ли, я доверял ему. Я доверился мудрости лорда Дарлингтона. Служа ему все эти годы, я верил, что занимаюсь благородным делом»[184].
Читая роман Исигуро, я мысленно переносился в Дарлингтон-Холл и будто сам переживал события 1930-х и начала 1940-х годов. Я впервые задался вопросом, может ли моя собственная преданность делу оказаться ошибочной и навредить человечеству. Я родился в Японии и всегда считал военных и политиков императорской Японии чистым злом, но никогда не задумывался о моральной дилемме тех, кто на них работал и посвятил свою жизнь служению им. «Остаток дня» заставил меня пересмотреть свое мнение о некоторых японских военных эпохи Второй мировой войны и прочих, оказавшихся в столь же непростой ситуации: эти люди просто делали свою работу, заблуждаясь, что служат всеобщему благу. Книга «Остаток дня», безусловно, изменила мое восприятие японской истории. Я и сам мог оказаться на месте этих «злых» военных, а ведь раньше я никогда об этом не задумывался. Эта мысль была мне неприятна, но обогатила и углубила мой читательский опыт.
Пример выше показывает, что психологически насыщенную жизнь можно проживать опосредованно через книги, кино и искусство. Но не всякий опыт чтения или просмотра кино является психологически насыщенным. Что же характеризует психологически насыщенный эстетический опыт? Во-первых, читатель или зритель должен до такой степени погрузиться в нарратив художественного произведения, что перестанет замечать изменения в окружающем физическом мире (например, как кто-то входит в комнату), достигнет полного слияния внимания, зрительного восприятия и эмоций, то есть того состояния, которое в психологии называется «транспортацией»[185]. Читатель или зритель переносится в нарративный мир и переживает события в художественном произведении, как если бы сам в них участвовал. Во-вторых, как и в случае с физическим опытом, не всякий иммерсивный опыт психологически насыщен. Он должен быть запоминающимся. Я неоднократно смотрел кино в выходные и через несколько дней начисто забывал сюжет. Чтение или просмотр фильма становится психологически насыщенным опытом лишь в том случае, если сюжет откладывается в памяти. Если вы посмотрели фильм и забыли, нельзя сказать, что этот опыт обогатил вашу жизнь.
Подобно тому как материальное богатство складывается из накопленных денег, психологическое богатство складывается из накопленного интересного опыта, который может быть как прямым, так и опосредованным. Бывает, что в погоне за ощущениями люди объезжают весь мир и обнаруживают, что полученный ими разнообразный опыт не принес удовлетворения. Они никак не могут насытиться и постоянно нуждаются в новых впечатлениях, как люди с высоким доходом, которые тут же тратят все, что зарабатывают. Последним необходимо откладывать деньги, чтобы достичь материального богатства; первым необходимо запоминать и ценить свой опыт. Память играет важнейшую роль в накоплении психологического богатства.
В-третьих, чтобы опыт чтения книг и просмотра фильмов стал психологически насыщенным, тематика художественных произведений должна быть сложной и приводить к изменению восприятия. «Один дома» — очень захватывающий, веселый фильм, который отложился в моей памяти, но психологически насыщенным его не назовешь, потому что в нем напрочь отсутствует глубина и он не изменил мое мировосприятие.
Какие психологически насыщенные фильмы вы можете вспомнить? Для меня таким является «Расёмон» Акиры Куросавы 1950 года. В центре сюжета — одно событие, убийство самурая, но четыре персонажа рассказывают каждый свою версию случившегося. И всякий раз зритель верит, что герой говорит правду, но рассказ следующего персонажа противоречит предыдущему и звучит не менее убедительно. Наконец, когда фильм уже почти закончился на депрессивной ноте о жестокости человеческой природы и ненадежности памяти, происходит последнее событие, внезапно убеждающее нас в людской доброте. Было время, когда мир казался мне ужасным местом, но этот фильм вернул мне веру в людей. Для меня «Расёмон» — глубокий, интересный и психологически насыщенный фильм.
Если в силу возраста вы не слышали о «Расёмоне», вспомним другой пример — «Матрицу» 1999 года. Этот фильм откладывается в памяти и благодаря знаменитой сцене с красной и синей таблеткой, и из-за смешения реальности и виртуальной реальности. «Матрица повсюду, — говорит Морфеус, — она нас окружает. Даже сейчас, в этой самой комнате. Ты видишь ее, когда смотришь в окно… Этот мир, как шоры, застилает твои глаза, чтобы ты не замечал правду». — «Какую правду?» — спрашивает Нео. Морфеус отвечает: «Что ты раб, Нео. Как и все люди, ты родился рабом и живешь в тюрьме, которую нельзя увидеть и почувствовать. Это тюрьма твоего разума». Постепенно мы начинаем понимать, что на самом деле происходит со всеми персонажами.
Если вы и о «Матрице» не слышали, как насчет «Паразитов» 2019 года? В этом фильме рассказывается о двух семьях: бедной семье Ким и богатой семье Пак. В обеих семьях есть сын и дочь. Случайно выходит, что все четверо Кимов начинают работать на Паков и видят, как живут богачи. Вопреки стереотипу о том, что все бедняки — безнадежные глупцы, двое детей Ким умны, красивы и хитры. Они врут Пакам и притворяются художницей и студентом престижного колледжа, чтобы их взяли на работу репетиторами к детям Паков. Паки тоже непохожи на стереотипных богачей и предстают перед нами милыми и доверчивыми людьми. В одной запоминающейся сцене мистер Ким описывает миссис Пак словами: «Она богатая, но приятная». Миссис Ким отвечает: «Да нет же. Она кажется тебе приятной, потому что богата! Будь у меня столько денег, я бы тоже была приятной!» Этот фильм заставляет задуматься о богатых и бедных, талантах и возможностях, справедливости и морали.
В трактате «Критика чистого разума» Иммануил Кант проводит разграничение между изящными и приятными искусствами. Он описывает приятное искусство как «предназначенное для чистого удовольствия. К этой категории относятся все те прелестные занятия, какими компания может развлекать себя за столом… все игры, чей единственный интерес заключается в том, чтобы незаметно скоротать время»[186]. Напротив, «изящное искусство — способ представления, целесообразный без цели»; он «содействует культуре способностей души для общения между людьми». Кант определяет эстетический опыт как находящийся превыше удовольствия и чувственных ощущений; это наслаждение от «рефлексирующего суждения», подразумевающее некий промежуток между чувствованием и реальностью, новое умственное представление и понимание объекта.
Гениального джазового саксофониста Сонни Роллинса попросили порассуждать об искусстве и его ценности. Его ответ вторит рассуждениям Канта об эстетике: «Технология нас не спасет. Человек может есть, спать, смотреть в экраны, зарабатывать деньги — все аспекты физического существования, — но это ничего не значит. Искусство — противоположность. Искусство бесконечно, и без него мир не существовал бы в своем нынешнем виде. Искусство — отражение нематериальной души: интуиции, которая рождается в сердце. В наше время ценность искусства выше, чем когда-либо, ведь оно переживет затмевающий все вздорный политический фасад… Искусство одновременно вдохновляет выйти в мир и обнаружить что-то новое и высвечивает то, чего мы не знаем»[187].
В очерке «Сила искусства в политический век» Дэвид Брукс повторяет рассуждения Сонни Роллинза. Он пишет: «Подобно многим другим, я слишком погружен в политику и трачу на это слишком много времени… Я пытаюсь найти противоядие. И нахожу его в искусстве»[188]. Искусство, по словам Брукса, «заставляет человека остановиться, вздохнуть и открыться, принять то, что оно может предложить, нередко с детским восторгом и благоговением… произведения искусства расширяют эмоциональный репертуар. Когда человек читает стихи или видит скульптуру, он не узнает ничего нового, однако переживает новый опыт». Не только чтение стихов и романов дарит новый опыт, но и созерцание искусства.
Восприятие Роллинса и Брукса напоминает мне теорию Мартина Хайдеггера о das Gerede, «бесконечной болтовне»[189]. В книге «Бытие и время» Хайдеггер пишет, что мы «живем сплетнями и передаем друг другу слово», а бесконечная повседневная болтовня застилает то, что действительно важно. В мире толков — das Gerede — мы всё понимаем не вдумываясь. Нас окружает «постоянная возможность отвлечься». Соцсети и есть эта бесконечная болтовня[190]. Светская беседа тоже бесконечная болтовня. Эта болтовня лишает жизнь почвы, корней, и человек будто парит в пространстве. Между списками дел и бесконечными отвлечениями совсем некогда глубоко задуматься и прикоснуться к высшим сферам.
Для меня искусство и спорт — редкая возможность сбежать от бесконечной болтовни повседневной жизни. Я всегда переживаю уникальный внутренний опыт, глядя на картину Марка Ротко «Номер 13 (Белый и красный на желтом фоне)» и другие картины с цветовыми полями. Простое сочетание цветов и размытые линии переходов от одного цвета к другому успокаивают, поглощают, даже трогают — возможно, потому, что я знаю, что Ротко страдал от депрессии и покончил с собой. А может, это дополнительное знание вовсе ни при чем. Я много раз сидел перед картиной «Номер 13» в Метрополитен-музее. Она гипнотизирует меня, я обо всем забываю. Марк Ротко как-то сказал: «Картина не передает опыт. Она и есть опыт»[191].
В книге 1971 года «Эстетика и психобиология» Дэниэл Берлайн проанализировал результаты нескольких экспериментов по эстетическому суждению. Он выяснил, что мы считаем «приятным» и «интересным» искусство, которое соответствует определенному уровню сложности. Так, простые геометрические фигуры обычно воспринимаются как более приятные по сравнению со сложными; сложные — как более интересные[192].
В одном эксперименте Берлайн манипулировал двумя факторами геометрических фигур: симметрией (оценивал симметричность и гомогенность элементов) и количеством элементов (от одного до пяти или множество)[193]. Среди оцениваемых фигур были простые и симметричные, простые и асимметричные, сложные и симметричные, сложные и асимметричные. Участники оценили простые симметричные фигуры как самые приятные. Далее шли сложные и симметричные, простые и асимметричные и сложные и асимметричные. Ключом к «приятности» оказалась симметрия. Вместе с тем Берлайн выяснил, что участники оценили простые и симметричные фигуры (то есть самые приятные) как наименее интересные. Интерес усиливали сложность и асимметрия, хотя такие фигуры и казались неприятными.
Совсем недавно Пол Сильвия и Сэмюэль Тернер — младший провели интересный эксперимент по эстетическому суждению[194]. Участники рассматривали тринадцать классических картин. Из них шесть были успокаивающими — «Зеленая комната» Эдгара Дега, «Кувшинки» Моне и другие. Еще семь вызывали тревогу — например, «Фигура с мясом» Фрэнсиса Бэкона (на ней изображен римский папа с перекошенным от ужаса лицом, справа и слева от него подвешены две коровьи туши); «Сатурн, пожирающий своего сына» Франсиско Гойи (да, это картина, на которой изображено натуральное людоедство). Последние картины производят шокирующее и гротескное впечатление, особенно в сравнении с умиротворяющим теплым пейзажем Моне. Участникам исследования предлагалось оценить картины по следующим параметрам: интересная/неинтересная, скучная/увлекательная, доставляющая удовольствие / не доставляющая, приятная/неприятная, понятная/непонятная, знакомая/незнакомая. Приятными называли те картины, которые казались понятными, знакомыми и простыми. Иными словами, чем более понятна картина и проще изображенный на ней сюжет, тем она приятнее. Но интересными участники назвали самые тревожные и неприятные картины. Чем более тревожными и неприятными они казались, тем больше интереса вызывали.
Другой эксперимент Сильвии был посвящен понятности/непонятности[195]. Участников просили прочитать абстрактное стихотворение Скотта Маклеода «Жизнь Хайфиш». Те, кто ничего не знал об этом стихотворении, не поняли его и не нашли интересным. Другим же участникам сообщили больше информации: например, объяснили название стихотворения («хайфиш» по-немецки — акула). Стихотворение сразу стало более понятным и интересным. Вот такой сложный момент: чтобы люди могли оценить искусство, оно должно быть хотя бы минимально понятным.
В Виргинском университете у меня была возможность поработать с двумя студентами, Эрин Уэстгейт и Ником Баттриком. Вместе мы читали труды по экспериментальной эстетике, в том числе Пола Сильвию. Возник вопрос: если человек с раннего детства читает разнообразную литературу, учится ли он ценить более сложное искусство и проживает ли более психологически насыщенную жизнь? Мы опросили более 5000 человек, любили ли они читать в детстве, и предложили оценить текущий образ мышления и сказать, считают ли они свою жизнь психологически насыщенной[196]. Мы предположили, что если человек много читает, то его должны отличать более гибкое мышление и повышенный уровень психологической насыщенности. Но все оказалось сложнее, чем мы думали.
Во-первых, как мы и предсказывали, люди, которые в детстве читали много художественной литературы, действительно отличались более атрибутивно сложным мышлением (например, они могли предположить несколько возможных объяснений одного поступка), а их жизнь была более психологически насыщенной. Во-вторых — и это оказалось неожиданным — те, кто в детстве читал много романтической литературы, отличались куда менее атрибутивно сложным мышлением. Похоже, эти читатели были склонны упрощать мир по сравнению с теми, кто не читал столько любовных романов. Их представления о мире были весьма черно-белыми: Джо — придурок, Джилл — ангел, бейсбол скучный, оперу любят только старики и так далее. Напротив, те, кто в детстве читал много художественной литературы, не имели столь черно-белого восприятия и допускали, что Джо может кому-то казаться придурком, зато он помогает бездомным (к примеру). Наши находки подтвердились, когда мы проанализировали их по другим параметрам, например по шкале психологического эссенциализма. После того как были учтены все статистические факторы — возраст участников, пол, образование, доход и политические взгляды, — результаты по-прежнему подтверждались, связь между начитанностью в детстве и когнитивной сложностью присутствовала и не объяснялась уровнем образования, возрастом или политическим либерализмом.
Наконец, эмпирическое подтверждение наших выводов нашлось в книге Лайонела Триллинга «Либеральное воображение» 1950 года. «Литература, — пишет Триллинг, — человеческая деятельность, в полной мере и наиболее точно отображающая все разнообразие, потенциал, сложность и тяжесть [человеческого опыта]»[197]. Наши изыскания установили корреляцию, а не причинно-следственную связь; чтобы установить последнюю, нужны дополнительные исследования. Но в целом можно сказать, что чтение художественной литературы способствует когнитивной сложности, развивает способность поставить себя на место другого и помогает спокойнее относиться к взлетам и падениям в собственной жизни.
Я неоднократно заявлял, что способность на «другой взгляд» — ключ к психологически насыщенному опыту, хотя эмпирических доказательств у меня пока нет. В серии экспериментов мы с коллегами Джорданом Экстом и Хьевон Чой протестировали, воспринимается ли изображение, которое можно увидеть по-разному (например, рисунок «фигура — фон»), более визуально насыщенным, чем изображение, которое можно увидеть только одним способом.
Давайте рассмотрим рисунок Номы Бар, на котором изображен узкий высокий стакан с пивом (рис. 2). Пенка нарисована так, что если посмотреть на нее сбоку, то можно увидеть лицо. В одном эксперименте мы вывели это изображение на экран и спросили участников: «Что вы видите?» Когда те записали ответ, на экране высветился следующий вопрос: «Что еще вы видите?» Большинство участников сначала увидели стакан с пивом. Но после второго вопроса многие увидели лицо — глаз, нос и рот. В зависимости от точки зрения на этом рисунке можно разглядеть стакан с пивом или лицо.
Рис. 2. «Похмелье» Номы Бар. Публикуется с разрешения автора
Другой группе участников показали слегка измененный рисунок (рис. 3). Он точно такой же, только пена уже непохожа на лицо: я удалил пузырек, напоминающий глаз. Теперь изображение стало просто стаканом пива. Мы снова задали участникам два вопроса: «Что вы видите?» и «Что еще вы видите?» Большинство ответили, что стакан пива, но никто не увидел лица. Затем первой группе участников показали несколько рисунков «фигура — фон» и попросили записать, что они видят. Второй группе показали те же измененные изображения, на которых невозможно увидеть второй объект, и тоже попросили записать, что они увидели. Затем всех участников попросили оценить изображения и свое текущее состояние.
Рис. 3. Измененный рисунок Номы Бар
В этой серии экспериментов мы выяснили, что участники, которым показывали рисунки «фигура — фон», оценивали их как более психологически насыщенные, то есть более интересные, интригующие и необычные и менее скучные и стереотипные[198]. Небольшое визуальное различие означало большую разницу в психологическом восприятии. Группа «фигура — фон» видела в одном изображении два объекта. Поначалу они, возможно, были озадачены, у них возникало смутное чувство, что что-то не так. Затем это чувство преобразовывалось во второй объект. Контрольная группа видела простые, понятные и недвусмысленные изображения. Что примечательно, ни в одном эксперименте рисунки «фигура — фон» не меняли психологическое состояние участников. Уровень счастья участников из контрольной группы оставался таким же, как у группы «фигура — фон». Но небольшое усложнение и элемент неожиданности усиливали визуальную и психологическую насыщенность, служа своего рода эстетической «приправой».
Для кого-то спорт является всего лишь приятным времяпровождением: как говорил Кант, игрой, «чей единственный интерес заключается в том, чтобы незаметно скоротать время»[199]. Для других спорт больше чем просто развлечение. Спорт является мощным источником драмы, ведь результат спортивных соревнований нельзя предсказать. Никогда не знаешь, что произойдет. Кажется, что Кубок мира уже в кармане, и тут звездный игрок вдруг пропускает самый простой мяч, тот пролетает у него между ног; другая команда становится чемпионом мира (такое бывало не раз, в бейсболе — в 1986 году). В самые неожиданные моменты Мэджик Джонсон, Майкл Джордан и Леброн Джеймс забрасывают мячи, кажущиеся невозможными. В большом спорте присутствуют драма и красота. Просмотр спортивных состязаний можно причислить к эстетическому опыту, о чем подробно написано в книге 2012 года «Эстетика, этика и эмоции зрелищного спорта» философа Стивена Мамфорда[200].
Я хотел побывать в США, в частности, чтобы увидеть соревнования Национальной баскетбольной ассоциации и Главной лиги бейсбола. Опишу один из драматических поворотов, случившихся в 1995 году с моей любимой командой — «Хьюстонскими ракетами». «Ракеты» выиграли первый чемпионат «Эн-би-эй» в 1993/94 году, и все благодаря моему любимому игроку Хакиму Оладжьювону. В следующем сезоне 1994/95 года они выиграли девять матчей подряд, и, казалось, их ждал еще один победный сезон.
Но потом нападающие команды сыграли неудачно, и сезон регулярных матчей закончился для «Ракет» со счетом 47: 35, а в плей-оффе «Вестерн конференс» им назначили лишь шестой ранг. В первом раунде им пришлось играть против команды третьего ранга «Юта Джаз», закончившей регулярный сезон со счетом 60: 22 — в их составе играли Карл Малоун и Джон Стоктон. «Юта» одержала верх в серии из пяти матчей со счетом 2: 1. Еще одна победа, и они бы вышли в финал. Но в четвертом матче выиграли «Ракеты», счет сравнялся и составил 2: 2. Пятый матч проходил в Юте, и можно было бы предположить, что «Юта Джаз» обыграет «Ракет» на собственном поле, но нет — «Ракеты» выиграли со счетом 95: 91.
Во втором раунде плей-оффа «Ракеты» выступали против команды второго ранга «Финикс Санз». По итогам семи игр «Финикс» вели со счетом 3: 1. Один проигрыш — и для «Ракет» сезон бы закончился. Для победы они должны были выиграть три матча подряд. У «Финикс Санз» был шанс победить в пятом матче, но их звездный форвард Чарльз Баркли пропустил оба свободных броска в конце матча, и судья назначил овертайм. В конце «Хьюстонские ракеты» выиграли пятый матч, а остальное — уже история. Они выиграли шестой матч на своем поле и седьмой в Финиксе. В финальных соревнованиях «Вестерн Конференс» «Ракеты» выиграли у команды первого ранга «Сан-Антонио Сперз». Затем в финале разгромили «Орландо Мэджик» и победили во втором подряд чемпионате «Эн-би-эй».
То, что в чемпионате победила команда шестого ранга, поистине невероятно, но еще более невероятно то, что им удалось выиграть после того, как они проиграли серию из пяти матчей со счетом 1: 2 и серию из семи матчей со счетом 1: 3. Не раз за время плей-оффа я думал, что все кончено, но ошибся. Тренер Руди Томьянович говорил: «Никогда не недооценивайте сердце чемпиона!» Плейоффы 1995 года были трогательными, драматичными и намного более психологически насыщенными, чем если бы в чемпионате победила команда первого ранга. Победа маловероятного кандидата расширяет представления о возможном и невозможном.
Итак, чтение стихотворений и романов, созерцание произведений искусства и наблюдение за вдохновляющими выступлениями спортсменов способствуют психологической насыщенности. От читателя и зрителя требуется собственная интерпретация личных убеждений и способа художественного выражения поэта, писателя, режиссера или художника; он должен увидеть красоту в необычайной силе и ловкости атлета. Такой опыт, конечно, отличается от прямого, которым мы овладеваем посредством личных действий. Но созерцание искусства и наблюдение за спортивными состязаниями в подходящих обстоятельствах тоже способны подарить реальный и непосредственный опыт.
В конце последнего тома цикла «В поисках утраченного времени» — «Обретенное время» — Пруст рассуждает о роли искусства в более общем смысле: «Только благодаря искусству мы можем выйти за свои пределы и узнать, что видят во Вселенной другие люди — Вселенной, отличной от нашей, пейзажи которой так и остались бы для нас неведомы, как лунные виды. Благодаря искусству вместо одного нашего мира мы видим множество, и сколько было самобытных художников, столько в нашем распоряжении миров, еще больше разнящихся между собой, чем миры, летящие по Вселенной; и спустя много веков после того, как угас их источник, из которого они изошли, будь то Рембрандт или Вермеер, они всё еще светят для нас своими неповторимыми лучами»[201], [202]. В реальной жизни Пруст часто болел и старался не уезжать слишком далеко от дома. Но благодаря искусству ему удалось совершить множество путешествий во времени и пространстве и повидать множество миров.
Кинокритик Роджер Эберт посмотрел более десяти тысяч фильмов и написал более шести тысяч рецензий[203]. Большинство этих фильмов в конце концов стерлись из его памяти, но те, о которых помнить стоило, запомнились. Эберт объяснил, что «если смотреть фильм внимательно, тот расскажет о самых потаенных человеческих желаниях и страхах. По крайней мере, хорошие фильмы расскажут. Поэтому мы и ходим в кино — надеемся, что фильм проникнет в эти потаенные места». Чем чаще искусство проникает в «потаенные места», тем более психологически насыщенной становится внутренняя жизнь человека. Эберт родился в Урбане, штат Иллинойс, окончил Иллинойсский университет в Урбане-Шампейне и почти всю жизнь прожил в Чикаго. В его жизни было не так много физических перемещений и путешествий в пространстве, зато он прожил жизнь, полную эстетических и интеллектуальных открытий.
Погружаясь в сложный мир художественного повествования или непредсказуемый мир спорта, мы переносимся в иные сферы и меняемся. Этот трансцендентный опыт отличается от типичного повседневного, вызывает совсем другие мысли и эмоции, иногда дает возможность увидеть иные возможности или по-новому взглянуть на мир. Это и есть психологически насыщенный опыт.