– Германия… ах, Германия, – протянул французский капрал и презрительно сплюнул. – Немцы – это, значит, люди иного сорта. Не такие, как мы с вами. Ну да, да, конечно! Это такой подвид макак, скачущих по деревьям, – немцы. По деревьям да по болотам – ведь половина этой их хваленой Германии как раз из болот и состоит. Они в тамошних трясинах увязают, немцы эти – и наружу только головы торчат… ни дать ни взять – гиппопотамы. Питаются своими же отходами – ей-богу, во всем мире не сыщешь второго такого племени грязнуль! Так что, помогая нам изжить этих вредителей, вы и ваши сыновья имеете веский повод гордиться собой. Вот вторгнемся в Германию – и будет потеха. Там полно белокожих бабенок, чьи длинные светлые патлы легко и просто намотать на кулак… церемониться с ними незачем!

Черное лицо Готоморро лоснилось от жира, он ухмылялся и в восторге мотал головой. Парик, красовавшийся на нем, растрепался – белые кудри частично налипли на потный лоб, частично встопорщились на затылке. От снедавшего его возбуждения он переминался с ноги на ногу. Раковины, зубы животных и магические камешки-амулеты, подвешенные к его поясу за длинные шнурки, тихонько перестукивались меж собой. Готоморро страсть как хотел, чтобы как можно больше молодых людей из отважного племени буши-буши выходили на тропу войны – и резали глотки немецким свиньям. Глаза его выпучивались, а улыбка превращалась в гримасу, когда он фантазировал о разделанных до самых нервных окончаний телах врагов, освежеванных заживо и нанизанных на пики. Французы, конечно, такие расправы недавно запретили – но кто мешает обстряпывать дела тайком от них? Готоморро слыл величайшим из ведунов в джунглях северного Сенегала и в деревнях бушменов. Его кожа вся потрескалась, подобно стволу старого дерева. Ноги и руки колдуна усохли и скрючились от старости – настолько седой и непомерной старости, что многие его всерьез почитали как бессмертного. Готоморро мог повелеть дождю лить или перестать. Он насылал на скот враждующего племени бедствия – сонмы мух цеце и полчища кусающих за вымя змей; ровно те же напасти он мог обратить и против людей. Заставить человека не спать до тех пор, пока не наступит смерть от истощения, ему ничего не стоило – в племени это называлось «украсть весь отдых»; ничего не стоило ему и погрузить противника в сон, постепенно переходивший в смертное окоченение – такое проклятие в племени величали «отдохновением за всех трудящихся». В общем, это был злобный, дикий, мстительный и во многом близкий животному тип. Даже белые боялись его – с тех пор как бывший губернатор попытался наказать Готоморро за то, что колдун перерезал горло прокаженной десятилетней девочке, – и отчего-то слег с проказой сам.

Готоморро разослал по деревням наточенные колья – своеобразный племенной аналог военных повесток, – и около пятисот молодых людей, получивших их, стали новобранцами славной Французской Республики. Готоморро уверял, что юноши ждут не дождутся оказии выступить против поганых немцев. За каждого завербованного воина ему уплатили щедрые комиссионные в один франк. Воинам-бушменам предстояло избавиться от своих высоких причесок, старательно зафиксированных при помощи коровьего навоза и смолы, и покрыть бритые черепа французскими кепи, а на мослы напялить мундиры. Пройдя ускоренный курс строевой подготовки и обращения с огнестрельным оружием, эти молодцы сгонялись в трюм судна, ожидающего их в гавани. Все бы хорошо, да только новобранцы заявили, что в бой без Готоморро не пойдут – только с ним, при его чудодейственном покровительстве, их ждет гарантированная победа. А еще только у Готоморро водились пилюли «бактату» – требовалось проглотить всего одну перед битвой, чтобы отвадить смерть и набраться силы и храбрости льва, и еще одну, в плену, для того, чтобы быстро и безболезненно переправить себя из этого жестокого мира в Края Неистощимых Хлебов. В общем, пришлось взять Готоморро, обрядить в форму и отправить в Европу вслед за бушменами-добровольцами.

* * *

Последние часы побоища у старшего сержанта Корнелиуса Циммергезеля, студента юридического факультета и члена тысячелетнего студенческого братства «Илария», никак не отложились в памяти. Что-то грохотало в небе и на земле, рычали, плюясь огнем, какие-то невесть откуда призванные демоны, свистели и громогласно разрывались снаряды. Ныне Корнелиус был наполовину погребен под обломками своего пулемета – только он, по итогу, и уцелел из всего взвода. Сверху его прикрывали объятые огнем деревянные балки. Пиявка присосалась к правому плечу и никак, зараза, не отпускала – так казалось Корнелиусу; но на самом деле ему просто угодила в плечо пуля. На ноге сержанта, едва не ампутированной рухнувшей частью жестяной крыши амбара, висел мертвец, перед смертью умудрившийся прокусить прочный солдатский сапог. Пребывая покамест в полубессознательном состоянии, Корнелиус различил нависшие над ним лица перешептывающихся негров. «Значит, французы тоже натравливают «черное дерево» на своих врагов», – подумал он. Внезапно одно из лиц оказалось в опасной близости. Два глаза-шарика завращались в орбитах. Черный рванул Циммергезеля за правую руку. Неистовая боль распространилась от нее по всему телу и сотрясла душу. Сержант закричал – причем ему показалось, что это даже не его крик, а чей-то вопль со стороны, – и провалился в темное беспамятство. Когда он снова пришел в сознание, перед глазами у него плясали искры. Выскакивая из тьмы, они сливались в снопы, гребни, целые стены слепящего пламени. Циммергезель, будучи слишком слаб, чтобы повернуться, различал в своем узком поле зрения три костра. Поленья, раскалываясь в жарком центре, плевали в него маленькими красными язычками.

Руины какого-то здания озарялись багрянцем. От стен остались одни обломки там да сям, из опустевших оконных проемов свешивались обугленные деревянные рамы. С особой отчетливостью Циммергезель отчего-то различал выбоины в бетоне и лунки, оставленные пулями. Французские негры склонились над огнем, их и без того длинные тени трепетали и вытягивались еще дальше, напоминая силуэты каких-то обезличенных, лишенных всего человеческого дьяволов. Сержант лежал на боку, брошенный поверх пары умирающих, чьи ноги в рваных гетрах то и дело взбрыкивали, охваченные последними судорогами. В какой-то момент сержант испугался, что эти обреченные вокруг него вдруг впадут в амок, резво вскочат на ноги и пустятся в пляс святого Витта, растоптав его в кровавую кашу. От костра к нему шагнул один из негров и стал мочиться ему на спину. Дикое черное лицо с жирными складками на шее и спутанной волосяной «шерстью» на лбу ухмылялось, пока нос сержанта заполнял отвратительный терпкий запах.

– Х-х-хыть! – выдал этот монстр, ткнув себя черным большим пальцем в уголок века так, что глазное яблоко чуть не выскочило из орбиты. Шипение мочи заставило остальных чернокожих вскочить на ноги и подбежать к месту экзекуции. Столпившись у пленника, они топали, хлопали себя по ляжкам и гоготали. Кто-то уже и сам спускал портки. Несмотря на всю боль, Циммергезель решил, что сможет положить всему конец, если внезапно бросится вперед, не обращая внимания на свои путы, и вырвет зубами кусок мяса из ноги одного из негров. Тогда они просто убьют его, и все будет кончено. Но, бога ради, должен же где-то неподалеку быть запасной отряд? Какой-нибудь славный белый офицер или сержант мог бы прийти на помощь – и прекратить издевательства над другим белым человеком, человеком его собственной расы…

Циммергезель поднял тяжелую голову, перевел взгляд с мельтешащих перед глазами кургузых черных ляжек чуть повыше. Вдали, над их мускулистыми плечами, поверх голов с похожими на шерсть волосами, маячило белое лицо.

– Товарищи военные! – блеял на ломаном французском белый, явно контуженный. – Освободите меня! Я такой же, как и вы, офицер! Неужели французы позволяют вам мучить военнопленных и унижать их достоинство?..

Ответом ему послужил дружный гогот – черных его слова безмерно позабавили. Из-за толпы вперед выскочил мерзкий черномазый старик в плохо сидящем на нем мундире, ткнул указательным пальцем, похожим на обугленную щепку, в начищенную до блеска медную пуговицу у себя на груди:

– Белый нам не товарищ! Только черный товарищ! Товарищ немец – мертвый немец!

Сквозь поднимающийся туман снова мелькнул далекий отблеск белого лица, но его в одно мгновение смыло и отнесло прочь, куда-то к другим кострам, шумной темной волной. Там, у других костров, черные расселись кружком. Языки пламени играли на их лицах, как бы вырезая из кусков угля гладкие лбы, крупные носы, неандертальские подбородки. Они что-то обсуждали меж собой, а потом вернулись к Циммергезелю. Его стащили с давно уже переставших дергаться трупов, отволокли в сторонку – и привязали к паре скрещенных на манер креста балок. Получившееся орудие распятия вонзили в землю. Тело Циммергезеля неловко провисло в путах, и он даже подумал на мгновение, что сейчас-то точно сможет выпутаться и обрушиться на одного из врагов и хотя бы одного унести с собой в могилу – удушить, вцепившись в горло, выдавить глаза, вырвать зубами жирную переносицу. Но уже в следующее мгновение путы натянулись прочно, и сержант, плотно вдавленный саднящей спиной в перекрестье балок, оставил всякую надежду. Ужасный черный старик с всклокоченными седыми волосами, смердящий, как козел, выделывал коленца между разожженными кострами. Перед ним, протянув четыре вставшие колом ноги к небу, валялась лошадь со вспоротым животом. Из туши на землю вывалились кишки, зеленовато-желтые, и какая-то темно-лиловая лепешка – возможно, печень. Старик, подпрыгивая на четвереньках, словно лягушка, вдруг всем телом нырнул в ворох потрохов. Опустив руки в мокрое месиво по самые плечи, он яростно вырывал из тела животного один шмат жира за другим. Вдруг лошадиные копыта, казавшиеся прежде давно задубевшими, принялись яростно брыкаться, пинать воздух… Страшно подумать, но эта изодранная в клочья туша умудрилась сохранить в себе остатки жизни!

Жир из лошадиного брюха стекал по физиономии старика. Белесые комочки прилипли к его черной коже. Циммергезель увидел, как его подняли и поставили на ноги – и, раскачиваясь, старик стоял, чуть согнув ноги в коленях, в кругу полыхающих костров. Ужасный лик прямо-таки завораживал исконной, первобытной свирепостью, исходящей от корней человеческой природы. «Возможно, они убьют и съедят меня», – подумал немецкий сержант.

Внезапно широкая и плоская ладонь негра провела от макушки ко лбу Циммергезеля, мазнула по глазам, носу и рту, как будто втирая какую-то мазь, распределяя мягкую массу по его лицу. Масса, засыхая, образовывала нечто вроде маски, стирающей и сглаживающей все черты лица. Негр расправил ее вонючими ладонями, и «маска» плотно прильнула к коже плененного сержанта. И пока Циммергезель инстинктивно морщился, ощущая лицом шершавую ладонь, он вдруг обреченно заметил, что больше не испытывает отвращения от смрада, испускаемого телом черного старика. Он вдыхал этот зловонный запах прогорклого жира и тлена, сей дух порока и мерзости, с чувством полной отрешенности. Осознание до того потрясло его, что из самых недр души Циммергезеля, где еще оставался какой-то живой свет, недостижимый для физической пытки, рванулся вдруг отчаянный вопль, крик погибающей человечности. Вот только чем больше Циммергезель вслушивался в собственный вопль, тем больше он напоминал ему хрюканье, а не человеческий звук. Там могла визжать агонизирующая свинья, охваченная слепой паникой и болью. Его отвязали от крестовины, и он рухнул на все четыре… лапы? Да, это были лапы – не руки и не ноги; и оканчивались они уродливыми заскорузлыми копытцами. Ему дали пинка под зад, и он, испуганно хрюкнув, последовал за черным стариком, подманивающим его нетерпеливыми жестами. Покачивая головой, оканчивающейся сопливым, причмокивающим рылом, он кое-как пробрался за спину своего хозяина. Да – вот что произошло: он внезапно признал в негре своего хозяина. Негр командовал им, и от негра теперь зависела его жизнь, равно как и смерть. Но в той части человеческой натуры Циммергезеля, какую еще не затронула чудовищная трансформация, что-то противилось творящемуся ужасу. Он отчаянно защищал этот остаток себя, но это требовало внутренних усилий, едва ли не раскалывающих его «я» надвое, ибо раболепная скотина в нем оказалась очень сильна. Он тащился за стариком в круг костров – тупой и покорный зверь, мало что теперь смыслящий в уйме затейливых вопросов. Сполохи пламени выписывали в ночи сверкающие огненные литеры, и он боялся их. Изумленно созерцая ярко-красное пламя, он шарахался от него, зная, что «огонь» равно «боль, смерть». Он ведь только и ждет момента, чтобы на него напасть, этот кусачий враг-огонь, и уже издалека обдает страшным жаром. Сержант поджал копытца и от страха сделал несколько неловких прыжков, вызвавших взрыв хохота. Его маленькие раскосые глазки различили рядом с красными клубками огненных змей еще один силуэт, бесформенную груду бледного мяса, вывалянного в грязи. Очень вкусно пахло тело белого крупного животного, лежавшее там с дырой в животе и протянутыми ногами. Ему захотелось отведать этой зажаренной плоти, и он уже было метнулся к ней, но потом боязливо прижался к ноге черного старика – старик здесь хозяин, и если он соизволит дать ему кусочек, это будет очень-очень хорошо…

Когда охваченная ужасом душа Циммергезеля снова наталкивалась на это осознание парализующей преданности кому-то вышестоящему, ей хотелось вырваться из плотского узилища – освободиться, пусть даже тело умрет. Но всюду она натыкалась на глухие стены – как беспечный весенний ветерок из сказки, вознамерившийся сдуть целую гору. Со всего маху натыкалась – и снова погружалась во тьму, измученная, разбитая и отчаявшаяся… Глухой звук забарабанил по ушам несчастного. Он ритмично повторялся, как бы дробясь на части. К нему вскоре добавились шорохи и шлепки, словно от стаи хлопающих крыльями птиц. Это был рой бесчисленных рук, бьющих друг в друга, – ряды за рядами черных солдат выжидали впереди, а Бог-Старик тащил Циммергезеля в их многоступенчатый круг под бой сделанного из куска натянутой на деревянную раму кожи инструмента. Хлопки и бой были в какой-то мере одним звуком, они дополняли друг друга, задавали друг другу темп – и это было ужасающе прекрасно. Чувство благополучия просачивалось через тяжелое оцепенение человека-животного, отрывало его ноги от земли. Музыка внушала ему грубую, дикарскую радость – но от нее ломило кости и мышцы. Конечности подергивались, руки тяжело болтались на уровне плеч.

Медленно, словно животное, пробудившееся от зимней спячки, сержант Корнелиус Циммергезель начал плясать. Он проделывал это в полубессознательном состоянии, порой полностью лишаясь остатков разума и памяти, нарезая дикие круги среди костров. Он хотел кричать от стыда и негодования – но все равно плясал, и плясал, и плясал… и дикий ритм доставлял его огрубевшей плоти и упростившемуся мозгу радость сродни той, какую зверь испытывает, плескаясь в теплой трясине… В какое животное его превратили? Сержант ничего не понимал о себе – его сознание только фиксировало ощущение, будто на нем толстая зимняя шуба. Он слышал, как хрипит и хрюкает, и периодически из его рта вылетали белесые пенные хлопья. Его тень вертелась на земле, в отблесках костров, но он не мог уловить ее очертания – все в нем огрубело и упростилось до неузнаваемости. Несмотря на страшные мучения, вызванные превращением, и пропасть, пролегшую между ним нынешним и его истинным «я», Циммергезель отчаянно держался за последние капли ясности, застрявшие в мозгу. Душа слабенько тлела в нем, обжигала череп изнутри, как кислота. Сержант чувствовал, как она, точно взболтанная в бутылке, язвит стяжающие его узы плоти. Смутно манил животный сумрак – в нем растворились бы все пережитки человеческого, и здоровая духовная слепота укрыла бы его, приголубила, стиснула в мягкой хватке. Но Циммергезель упорно отказывался сдаться ей – ибо тогда последний шанс стать человеком снова истаял бы. И, как ни странно, в этих адских муках, на пороге человечности, в нем все еще теплилась надежда.

Готоморро звонко шлепнул ладонью по коже барабана и властно ухмыльнулся.

– Мы сделаем из тебя пилюли «бактату», – сказал он. – Жир таких свиней, как ты, хорош в защите наших воинов от пуль, выпускаемых такими свиньями, как ты!

Завывая, негритянские солдаты отбивали такт барабанным боем и хлопками в ладоши. Заостренные палки и штыки вонзились в шерстистые бока пляшущего зверочеловека. Его огрели по хребту камнем, на задние лапы набросили стяжки. Он мотал головой, зарычал – он все никак не мог освободиться от магии ритма, заставлявшего его конечности дрыгаться. Внезапно он почувствовал, как вокруг его шеи затягивается петля. Горло сдавило, ему не хватало воздуха, его могучие легкие разрывались от удушья, черные жирные черви ползали будто бы прям по глазам. Высоко задирая лапы, он вслепую бросился на кого-то. Боязнь смерти отшибла желание повиноваться, и он дико замахнулся копытами… захлебнулся под напором веревки… и безвольно рухнул на четвереньки. Ревущего, воющего и задыхающегося, его потащили куда-то. Он катался по земле, хватался за собственную тень, вставал на дыбы – но его неизменно повергали назад, в грязь. Его тушу подняли в воздух и растянули над тонким продолговатым желобом, проделанным в выдолбленном стволе дерева – люди называют это «корытом», – растянули за все четыре лапы. Готоморро встал рядом с ним, широко расставив ноги. Дикарский каменный нож в его руке выписывал на жертвенной туше магические символы.

– Сдохни как свинья! – скандировал он. – Сдохни как свинья!

Циммергезель закричал, объятый непомерным отчаянием, – и на этот раз крик вышел человеческим. Более того, едва он сошел с его губ, как во дворе раздался гораздо более громкий и дикий рев. Камни и куски почвы взметнулись в воздух, горящий дерн огненным градом обрушился на стены. Готоморро с криком отшатнулся в сторону – и тут же исчез, подхваченный неведомой силой, провалился в какое-то черное нисходящее жерло, быстро расплылся и растворился в желтой мгле, оставив связанного зверочеловека в одиночестве – мягко покачиваться над корытом…

* * *

Наступление баварского охотничьего полка прошло весьма успешно. Улучив самый подходящий момент, они атаковали вражеские позиции – и отбили все территории, занятые французскими неграми. Тех, кто уцелел после штурма, брать в плен не стали; нашпиговав черное мясо свинцом, его свалили в подобие мясного кургана и подожгли, облив нефтью. Потом на обугленную груду ловко взобрался молодцеватый усатый офицер. Он воткнул в пепелище шест с насаженной на него головой Готоморро с подцепленным на рыболовный крючок и вытянутым наружу языком – чтобы всякий подосланный лягушатниками черный идиот заметил ее издалека и дважды подумал, ждет ли его здесь хоть что-то хорошее. Во дворе полуразрушенного дома баварцы обнаружили голого белого человека, чье тело было варварски подвешено на деревянных козлах над прогоревшим кострищем. Этот несчастный малый если и пропекся, то только самую малость – но из омута беспамятства вынырнул лишь две недели спустя, пережив несколько разрушительных приступов тяжелой лихорадки. Однажды, запинаясь и трясясь от ужаса, он рассказал, как негры превратили его в животное. Бедолаге казалось, будто эта история – естественно, плод бреда истощенного и заступившего на грань смерти человека – реальна; но полковой врач, как мог, растолковал ему самую суть понятия «нервное потрясение». Тогда Циммергезель немного успокоился.

Годы, что ему осталось прожить, он провел, никогда больше не возвращаясь мыслями к этому странному случаю.