Все случилось 21 ноября 1759 года, в битве при Максене, как раз когда сопротивление пруссаков начало ослабевать и австрийские лидеры ожидали капитуляции генерала Финка. Одно из последних пушечных ядер, запущенных пруссаками в этой битве, оторвало правую ногу полковнику австрийского полка Мартину Иоганну Лассу, барону фон Литтровскому. Когда полковник очнулся от беспамятства в полевом госпитале, хирург показал конечность бывшему хозяину – на ней все еще красовался сапог для верховой езды, – и странная острая печаль пронзила сердце Литтровского. Затем он узнал, что генерал Финк сдался в плен вместе со своими полками. Тогда полковник с глубоким вздохом откинулся на матрас, бросив все попытки подняться – и на какое-то время даже забыв о своем увечье. По выздоровлении барон был произведен в генералы. Однако он отправился в Вену и, добившись аудиенции у императрицы, вернул ей генеральский патент.
– Ваше величество, – заявил он, – на этой войне нужны здоровые люди, а я отныне – всего лишь инвалид. Я не могу надлежащим образом служить моей государыне. Но ежели у вашего величества есть место где-нибудь на государственной службе, я бы, несомненно, осмелился занять его… не на поле боя – ну, пускай хоть так…
Императрица рассмеялась и пообещала барону посмотреть, где она сможет применить силы столь достойного человека. Вскоре полковник получил назначение имперским судьей в столицу провинции. Должность эта некогда имела огромное значение, но ныне все больше и больше уступала свои функции другим ведомствам и оставалась не более чем своего рода надзором за определенными отраслями администрации и правосудия. Тем не менее эта должность давала ее обладателю возможность творить добро, а барон фон Литтровский не упускал ни единого шанса где-нибудь побыть полезным. В то же время у него было достаточно времени, чтобы реализовать свои желания – если и было что-то, чего барону не хватало в его военной карьере, так это работы с землей. Ему доставляло огромное удовольствие наблюдать, как что-то растет и созревает на полях, и часто, проходя со своим полком мимо покрытого нежно-зелеными всходами поля, он сдерживал коня и в конце концов совсем останавливался, погрузившись в созерцание этой зреющей благодати. Нередко он проклинал себя за то, что по суровой военной нужде ему пришлось вытоптать поле или разорить чей-нибудь сад.
После ранения он предпочел бы уединиться в одном из своих загородных поместий и целиком посвятить себя обработке полей и уходу за лесом. Но об этих желаниях пришлось умолчать, потому что императрица нуждалась в нем, а его долгом было служить ей – если не на поле боя, то в другом месте. Не желая бросать любимое занятие, он купил обширный сад вблизи от города и проводил все свободное время, превращая этот довольно неухоженный участок земли в маленький райский уголок. Обладая выдающимся вкусом, барон отлично знал, как объединить французский стиль с английским в своих угодьях, безукоризненно воплощая компромисс между величавым достоинством и воздушностью архитектуры.
Холостяк проводил большую часть своих вечеров в дружной семье графа Сиротина. Хозяйка дома была прекрасной шахматисткой и, таким образом, соответствовала другой склонности барона – пристрастию к этой игре, почти такому же сильному, как и его любовь к садоводству. В семье графа Сиротина полковник также познакомился с бедной дворянкой, одну половину своего времени проводившей за воспитанием сироты, а другую – в качестве гувернантки для детей. Когда хозяйке дома мешали другие обязанности, фройляйн Софи занимала ее место за шахматной доской, и полковник, не колеблясь, уверял ее, что она в игре разбирается почти так же хорошо, как и сама графиня. Однако девушка окончательно покорила сердце барона, когда при визите графской семьи в его сады выказала искреннее восхищение чудесами этого маленького царства. В немногих, но искренних и любезных словах она отметила все заслуживающее внимания, выразив одобрение вкусу его создателя, и была при этом так хороша, что полковник взял ее руку в свои и спросил, не желает ли она сделаться хозяйкой этого сада.
Софи была так напугана этими словами! Она дрожала от изумления, и Литтровский растерялся перед ней не меньше, чем она перед ним. Две недели спустя весь город узнал о помолвке имперского судьи с юной леди; и все были немало удивлены, потому что хозяину поместья было уже почти шестьдесят лет и он слыл убежденным холостяком. Софи едва исполнилось восемнадцать, и столь неравный брак едва ли мог дать хорошие всходы; много язвительных пророчеств насчет того, какие беды постигнут этаких «молодоженов», было изречено… но втуне! Ни один супружеский конфликт, если таковой и случался, не всплыл в мутной водице народных пересудов. Барон Литтровский так и продолжал вести прежнюю уединенную жизнь, а его молодая жена не проявляла ни малейшего желания вращаться в высшем обществе. Они прекрасно проводили время, ухаживая за садом и играя в шахматы, предпочитая первое занятие летом, а второе – зимой.
После того как браку исполнился год, барон взялся за постройку на своих землях милого маленького домика для юной леди, потому как она казалась ему несколько погрустневшей – и постройка эта, воздвигнутая в конце сада, вызывала восторг у всех, кто ее видел. Будучи обращенной фасадом к саду, переходившему в террасу, она была увенчана островерхой крышей; центральная ее часть немного выступала вперед, а оба боковых крыла сначала как бы слегка отступали друг от друга, а затем сходились, как руки в широких объятиях. Домик в целом производил впечатление постройки воздушной, изящной и гостеприимной. Карниз каждого окна украшал каменный ансамбль, увитый виноградными лозами, а над главным входом красовался герб барона Литтровского – серебряный шест на красном поле.
Внутри дома имелось несколько комнат, обставленных со всеми удобствами. Самой примечательной из них была средняя. В ней было так много углов, что ее можно было назвать почти круглой, а все стены, от пола до потолка, украшали экзотические пейзажи дальних стран. Передний план занимали могучие стволы пальм, нарисованные так ярко, что действительно можно было поверить, будто находишься в лесу. Их широкие листья образовывали вверху сплошной свод, и свет, вливавшийся сквозь зеленые стекла, казался настоящими сумерками тропического леса. Но между чешуйчатыми стволами можно было увидеть диковинные пейзажи, озаренные солнцем, – сфинкс из Гизы и пирамиды, вид на Иерусалим с Елеонской горы, бескрайняя южноамериканская степь, где на горизонте в голубой дымке вздымались Анды, и, наконец, Сахара с бредущим по пескам караваном верблюдов, исчезающими где-то в дымке смертельно опасной для путника фата-морганы. Эта «пальмовая комната» сразу стала любимым местом отдыха молодой женщины, но и теперь ее муж не достиг желанного результата – она не стала веселее. Как-то раз имперский судья отправился с обычным визитом в тюрьму – проведать, все ли в порядке, надежна ли охрана, содержатся ли заключенные надлежащим образом. И вот, когда он уже закончил свой обход и тюремное начальство почтительно провожало его к воротам, к начальнику тюрьмы доставили нового узника. И хоть начальник предпочитал браться за служебные обязанности после того, как представитель власти удалится, барон фон Литтровский настоял, чтобы «новичка» приняли в его присутствии. Тогда начальник со вздохом уселся делать новую запись в журнале учета. Двое охранников тем временем осматривали заключенного, проверяя, нет ли при нем чего-нибудь такого, чего ему хранить в соответствии с правилами не разрешалось. Новый заключенный был молодым парнем с темными глазами и волосами каштанового цвета. Прямой нос и выразительный рот наделяли его лицо неким странным совершенством. В его манерах и репликах сквозила манящая открытость. Не будучи наглецом, он тем не менее вел себя очень уж бесстрастно и, казалось, ощущал внутреннее превосходство над всеми теми, кто получил над ним мимолетную власть. Он представился Антоном Кюннелем, заклинателем теней.
– Заклинатель теней? – удивленно спросил барон. – А что это за профессия такая?
– Вольное искусство, – ответил Антон Кюннель. – Я представляю достойной публике все, что происходило с момента сотворения мира.
– Надо думать, это непросто. Но где ваша сцена, ваши актеры?
– Вот мои актеры! – Юноша поднял две тонкие руки красивейшего сложения. Худые пальцы, демонстрируя свою гибкость, растопырились перед глазами барона. – Ну а сцена… любая белая стена – моя сцена. – Кюннель сразу же определил, что человек, говоривший с ним, был высокопоставленным чиновником, и инстинкт свободолюбца подсказал ему, что нет ничего невозможного в том, чтобы завоевать чиновничье расположение.
– Значит, искусник театра теней… Редкий талант – особенно если его эффектно подать! Так почему же вас арестовали?
Барон попросил коменданта выдать ему личное дело узника, откуда узнал, что парню предстоит отсидеть три дня за бродяжничество.
Внимание судьи внушило Кюннелю надежду, что веское слово облеченного властью лица могло бы вызволить его отсюда, и он рискнул обратиться к барону с просьбой:
– Будьте так добры, ваша честь…
– Мой юный друг, уж трое-то суток в застенках вам не навредят – нужно ведь чтить букву закона!
Начальник тюрьмы и охранники расхохотались, ощутив свою власть над беднягой.
– Но, – продолжал барон, – как только вы с этим самым законом рассчитаетесь – приходите ко мне, и я с удовольствием ознакомлюсь с вашими талантами… – И, отдав распоряжение, чтобы молодого человека сразу после отбытия срока доставили к нему в сад, судья покинул тюрьму, довольный тем, что случай свел его с уличным иллюзионистом. Он уже давненько искал какого-нибудь развлечения для Софи и решил позаботиться, чтобы представления юноши были веселыми, разнообразными и богатыми на выдумки. Когда спустя три дня начальник тюрьмы лично привел Антона Кюннеля к судье, тот сразу же провел его к жене.
– Дорогая, – провозгласил барон, – перед тобой человек, способный представить все, что творилось со времени сотворения мира, заклиная тени. Надеюсь, юноша, вы не забыли пригласить своих актеров? – добавил он, посмеиваясь.
Юноша снова воздел руки, как тогда в тюрьме, и, когда молодая женщина подняла глаза, их взгляды встретились. Она воззрилась на него с безмолвным удивлением, а потом вернулась к тонкой вышивке, лежавшей у нее на коленях. Она ждала этого визита без каких-либо особых чаяний. Она повиновалась прихотям своего мужа и выполняла все его пожелания и предписания, без радости и частенько с тихой неохотой, скрываемой даже от самой себя. Теперь, когда этот взгляд незнакомца вывел ее из равновесия, она ощутила мучительную беспомощность. Она чувствовала себя так, словно чья-то сильная рука оторвала ее от земли, и не знала, когда к ней вернется самообладание. Во взгляде незнакомца она прочла дикое и восторженное восхищение – и в то же время низменное желание, адским пламенем опаляющее душу. Барон уже подготовил одну из комнат в левом крыле для выступления. От той стены, что представляла собой самую подходящую поверхность для спектакля, слуги отодвинули всю мебель.
– Превосходная сцена, – похвалил Кюннель приготовления с порога. – Позволите мне еще немного подготовиться? Когда спустится ночь, я представлю свое искусство в полную силу – перед высокочтимой аудиторией, каковая, смею надеяться, получит от него много удовольствия!
Улыбнувшись этим словам, барон кивнул и поручил слугам откликаться на всякую просьбу актера. В «пальмовой комнате» на стуле лежала вышивка его жены; самой ее там уже не было, и барон отправился в парк на поиски. Он застал Софи между двумя высокими таврическими колоннами во французской части сада, перед мраморной группой в глубине вырубленной в стене ниши. Группа изображала Купидона и Психею – молодые и стройные, их тела соприкасались нежно и в то же время деликатно, как будто эти двое скрывались здесь от посторонних глаз.
– Как тебе нравится наш гость? – спросил барон, тихонько беря жену под руку.
Софи неохотно повернулась к нему:
– Ты же знаешь, как я ценю наше уединение. Я никогда и не мечтала проводить время как-то иначе, кроме как за прогулками в саду и игрою в шахматы. А теперь ты приводишь к нам в дом этого ярмарочного шута… Думаю, последние три дня он провел в привычной для него среде – у него манеры и аура прирожденного уголовника!
Барон в изумлении посмотрел на Софи. Он никогда не замечал за ней таких вспышек гнева и не подозревал, что она так сильно гордится своим благородным происхождением.
– Я думал, что позабавлю тебя хоть чем-нибудь, – извиняющимся тоном сообщил он. Софи прошла между колоннами, и он, опираясь на ее руку и свою прогулочную трость, пошел следом. – Не переживай, милая, – ежели пожелаешь, мы отошлем его прямо сейчас. Я вручу ему немного денег – и прогоню. Он недостоин твоего неудовольствия.
Но Софи едва ли не с большей горячностью, чем прежде, возразила:
– Нет-нет, так поступать нельзя. Он уже в доме. Мы не можем выгнать его сразу… О, бедняга, у него ведь имеются художественные амбиции! Теперь ему придется остаться.
– Ничто не мешает выдворить его сразу после представления.
Софи на это ничего не ответила; они шли по узкой тропинке, пересекавшей красивую мягкую лужайку в английской части парка. Дорожка была достаточно широкой, чтобы они могли идти бок о бок. С наступлением сумерек опустился туман. Он становился все гуще и гуще, оседая на ветвях деревьев. Постепенно белая мгла укутала лужайку, и Софи, начав замерзать, поплотнее закуталась в кашемировую шаль. Когда барон заметил это, он тоже накинул на нее свой плащ, словно желая защитить. Но из-за этого он начал хромать еще сильнее, и Софи впервые с неприятной ясностью почувствовала, что ее муж – калека. На главной дорожке, проходившей прямо через парк, ее ждал один из слуг с сообщением, что Кюннель готов выступать.
В комнате, отведенной для представления, заклинатель теней встретил своих гостей глубоким поклоном и затем проводил их к приготовленным заранее креслам. Армия свечей выстроилась на столе, свет от свечей усиливало поставленное позади них зеркало; перед источником света через всю комнату была натянута ткань, своей тенью разделявшая стену надвое. После того как Антон Кюннель усадил барона и его жену в кресла таким образом, чтобы их спины были обращены к полотну и свечам, он еще раз поклонился – сначала Софи, затем имперскому судье.
– Моя сцена! – провозгласил он, указывая на светлую часть стены. Затем он забрался под ткань, и представление началось. – Сотворение мира, – объявил заклинатель теней.
Что-то чудовищное и бесформенное всползло на освещенную сцену – казалось, это столп дыма скрывает какую-то фигуру. Оно рванулось влево, затем вправо, потом остановилось и начало вращаться вокруг своей оси. Из этого клокочущего хаоса выпросталась гигантская длань и сделала повелительный жест поверх сцены – и тотчас земля под ногами фигуры ожила: отдельные ее комья слипались воедино, росли, громоздились все выше и выше – и, раскрываясь, исторгали всевозможных животных: львов, лошадей, ягнят, верблюдов, павлинов, крокодилов, слонов. Все больше и больше существ появлялось на свет из плодородной почвы тени. Наконец возвышающаяся фигура исчезла, и сцена снова опустела.
– Очень хорошо! – похвалил барон и подался вперед, чтобы прочесть по лицу своей молодой жены, какое впечатление произвело на нее искусство парня. Но Софи сидела без малейшего интереса и смотрела прямо перед собой, в стену.
А заклинатель теней уже объявлял о начале второго действия:
– Адам и Ева!
Сотворение первых людей, безоблачное бытие в раю, грехопадение и изгнание – все это умело изобразила пара самых простых человеческих рук; декорациями выступали лишь несколько пальм и фигурки животных, вырезанные Кюннелем из бумаги. Он, похоже, ничуть не преувеличивал, утверждая, что может показать любую сцену человеческой истории с момента сотворения мира! Предельно упрощенные, но в то же время правдивые по всем статьям, тени самых странных событий проносились по сцене. Наиболее важные моменты находили свое выражение в четких очертаниях, и Кюннель старался изо всех сил, когда ему нужно было сопоставить двух людей в какой-нибудь значительной сцене. Тогда его руки, казалось, взаправду творили чудеса. Его ловкость проявилась в полной мере, и чем больше барон наблюдал, тем больше восхищался мастерством юноши. Софи, казалось, не находила в зрелище ничего дивного. Пока барон расточал свои похвалы, она сидела тихо и продолжала смотреть на сцену, как будто дожидаясь гранд-финала.
Антон Кюннель изобразил Всемирный потоп и Ноев ковчег. За ними воспоследовала драма Иакова и его братьев. Пришел черед Даниила во рву со львами – и, наконец, событий исторических. Зрители увидели борьбу Ромула с Ремом, Нуму Помпилия и нимфу Эгерию, казнь Цезаря Брутом и другими заговорщиками (их резко очерченные силуэты, каждый – после коротенького представления, бросались на императора, мешаясь в общую кучу-малу). Из греческой мифологии были представлены прощание Гектора с Андромахой, затем Персей, спасающий Андромеду, а также странствия аргонавтов в поисках золотого руна и детоубийство Медеи.
Показ длился без перерыва вот уже два часа, когда Кюннель объявил, что теперь он представит трагическую историю Геро и Леандра. Тени двух влюбленных обозначились на сцене с чарующей четкостью. Сначала Леандр неуверенно приблизился к девушке, затем отступил и исчез. Но вот он появился снова, из-за моря, сошел на берег, и Геро покинула свою башню и поспешила ему навстречу. Они слились в страстном поцелуе, тела прижало друг к другу – они, казалось, слились воедино и тем не менее сохранили исконную форму. Тени казались донельзя жизнеподобными – движимые бурными страстями, притягиваемые непреодолимым магнетизмом. Так, созданная весьма скудными средствами, перед зрителем предстала картина, удивительная по заключенной в маленьких черных фигурках силе.
– Превосходно, действительно превосходно! – похвалил барон. – Удивительно, на что способен этот парень! И это ведь ничуть не смешное действо – хотя могло бы с легкостью стать уморительным…
Вдруг Софи встала и, не говоря ни слова, вышла. Барон какое-то время сидел молча, пораженный, а затем повернулся к Кюннелю. Тот вышел из-за перегородки и замер у стола со свечами, не сводя глаз с двери.
– Разрази меня гром, – наконец вымолвил барон, с трудом поднимаясь на ноги, и, кое-как справляясь со своей хромотой, покинул комнату. Он встретил свою жену в «пальмовой комнате» – она сидела в темноте, сложив руки на коленях, и когда барон потянулся к ним, то обнаружил, что пальцы судорожно сжимают вышивку. Как будто женщина, не замечая неудобств темноты, хотела начать вышивать.
– Что с тобой? – встревоженно спросил он, прислоняя трость к стене и поглаживая ее волосы свободной рукой.
– Ничего… ничего. – Слова были тихими, будто с трудом пробиваясь сквозь темноту.
– А мне кажется, что-то не так. Пожалуйста, скажи мне. Ты несчастлива? Просто скажи мне! Тебе не нравится представление… оно расстраивает тебя? Я выдворю дерзкого мальчишку – ни секунды не медля!
Но как только барон попытался подняться, Софи схватила его за руку и крепко прижала к себе.
– Нет, – произнесла она, – бедный мальчик тут ни при чем. Я просто поддалась некой минутной слабости… недомоганию. Но сейчас все хорошо. Не тревожься обо мне. А он и вправду – самый настоящий заклинатель теней!
– Да, он прирожденный артист, – сказал барон с большей уверенностью. – И он по праву может предстать перед высшим светом и блистать там…
В это мгновение судья почувствовал, как ладошка Софи мягко коснулась его пальцев и скользнула по ним с необычайной лаской. Это случалось так редко, что жест растрогал его и умилил. Барону ужасно захотелось сделать жене что-нибудь приятное, отблагодарить ее за проявленную нежность – и он не придумал ничего лучше, чем спросить:
– Так, может быть, сказать заклинателю – пускай еще погостит у нас?
Софи промолчала, и барон погладил ее по волосам, как бы поощряя к ответу.
– Да, – вымолвила наконец молодая женщина, и при этом дыхание ее невольно участилось, – вели, чтобы он задержался.
Кюннель все еще стоял у уставленного свечами стола посреди комнаты, вперив взгляд в дверь – в такой позе барон его и оставил. Несколько свечей уже успели догореть до самых подставок, и беспокойные язычки пламени жадно искали новой пищи, а один потянулся к рукаву артиста. Тот, казалось, не чуял опасности, грозившей его единственному одеянию.
– Послушайте, молодой человек, – сказал барон, – я бы хотел задержать вас здесь еще на несколько дней. Если вы не возражаете, погодите немного, не спешите вернуться к своей бродячей жизни.
Заклинатель теней посмотрел на барона, наконец-то отдернув руку от огня.
– Интересно, понравилось ли высокородной милостивой леди, что я использую свое скромное искусство для ее развлечения? – Он задал свой вопрос очень осторожно, как бы нащупывая почву.
– Моя юная супруга оценила ваши умения по достоинству – тут вам беспокоиться не о чем. – При этих словах Кюннель состроил мимолетную странную гримасу, поразившую барона – словно откуда-то из недр его существа с необоримой силой рванулась внезапно вспыхнувшая гордость – скрытное, коварное ликование – дерзкая уверенность в себе, лихой триумф похитителя ценностей… Но это мгновенное впечатление немедленно развеялось, и актер произнес, низко поклонившись:
– В таком случае прошу вашу честь вместе с моей благодарностью принять искренние заверения в том, что я сумею по достоинству оценить вашу доброту ко мне.
Так Антон Кюннель остался в доме барона.
Фантазия парня казалась неистощимой. Он всегда умел предложить что-нибудь новое, необычное. Его одаренность проявлялась также в рисовании и умении вырезать фигурки из бумаги. Почти каждый вечер искусник давал представления перед бароном и его женой, и вскоре уже нельзя было представить дом без его присутствия. Он сопровождал постановки специально писанными сценариями – настолько остроумными и задевающими за живое, что зрители то смеялись от души, то пускали чувствительную слезу. Барон фон Литтровский никогда особо не разбирался в изобразительном искусстве и литературе; его сферами деятельности были война, сельское хозяйство и шахматы. Поэтому было нетрудно завоевать его восхищение непривычными, но в то же время умными идеями. Поначалу он худо-бедно противился этой хищной харизме Кюннеля, но когда две недели, отведенные на пребывание артиста, почти подошли к концу, барон открыто признался Софи:
– Не знаю, как тут быть… Я слишком привязался к этому парню! Мне будет тяжко без него – он сделался мне как сын. В его натуре есть что-то очень обаятельное. Он, наконец, умный человек!
Даже Софи, знакомая с книжной премудростью больше, чем ее муж, и обладавшая куда более тонким вкусом, признала, что Кюннель – мужчина образованный и бесконечно начитанный. Ее слова обрадовали барона даже больше, чем он себе в том признавался, и он предложил продлить гостевание заклинателя теней на неопределенное время.
– Он привносит жизнь в наш дом! А в мое отсутствие рядом с тобой будет кто-то, кто поможет интересно скоротать время. Он также может давать уроки рисования – ты ведь давно уже хотела обучиться этому досточтимому искусству, – напомнил он Софи.
Антон Кюннель не стал перечить предложению барона и принял все условия. Когда Литтровский осведомился об истоках его отменного образования, артист признался, что является студентом философии, сбежавшим из-под удушающей родительской опеки.
– Я скитался по миру в погоне за свободой, – объяснил он. – Пытался воплотить все те постулаты, слепо заучиваемые моими соседями по учебным классам, в жизнь. Мне постоянно твердили, что я – глупец, человек во власти блажи; что натурфилософия больше нигде не в почете. В какой-то мере так оно и оказалось, конечно… но уж поздно о чем-то жалеть!
Барон возблагодарил судьбу, позволившую ему изловить столь редкую птицу. Его благосклонность простерлась до того, что он сделал Кюннеля личным секретарем – на эту должность он уже давно подыскивал человека, достойного доверия. Неожиданная удача ничуть не вскружила артисту головы – он не превозносился и никогда не проявлял назойливости, так что барон все больше и больше чувствовал, что в этом человеке он обрел надежного слугу и в то же время хорошего друга.
– Друг, – повторял он, расхаживая взад-вперед по пальмовой комнате. – Да, именно так я и должен его величать – друг! Разве не может быть настоящей дружбы между хозяином и подчиненным? Разве дружба связана только с равенством в чинах? Нет, это божественная сила, равная любви… и, подобно последней, она находит свой путь, минуя всякие должности и ранги!
Софи, сидевшая у окна с вышиванием, еще глубже погрузилась в работу, когда барон вопросительно повернулся к ней на последних словах.
– А ты сама, – продолжил имперский судья, – разве ты сама не стала счастливее и, как мне сдается, здоровее за эти недели? Да, этот молодой человек излучает вокруг себя тепло, перед которым никак не устоять. Как глубоко он разбирается во всех вопросах садоводства и сельского хозяйства! А его тактика в шахматах – одновременно бесшабашная и мудрая! Я думаю, из него вышел бы отличный полководец – не успеешь сообразить, куда он метит, как, глядишь, уже окружен и побежден. Ты и сама должна была это заметить!
Софи немного замешкалась с ответом.
– Конечно! – сказала она, поворачивая голову и глядя в сад, где с террасы только что появился Антон Кюннель с большим букетом кроваво-красных роз, срезанных для хозяйки. Барон был прав. Софи, прежде будто увядавшая под властью некоего призрака, расцвела заново. Она снова научилась смеяться. К ней вернулась вторая молодость, и она принимала живое участие во всем происходящем, как встарь. Если что-то и могло упрочнить и без того крепкую дружбу Антона Кюннеля с бароном – так это его блестящее влияние на его жену. Уроки рисования доставляли Софи огромное удовольствие. Помимо того, молодой человек поставил свое искусство на службу ее рукоделиям, а барон на все лады расхваливал эскизы художника-самоучки, по которым Софи вышивала пестрыми нитями затейливые узоры на драгоценных тканях.
Еще сильнее, чем прежде, барон почувствовал потребность отвернуться от мира. Он отдавался общественным обязанностям лишь в той мере, в какой того требовало положение, – и соглашался с Софи в том, что в тесном семейном кругу ему гораздо лучше. Когда пара отправлялась на какой-нибудь обязательный званый ужин, или когда в дом заявлялись не столь уж и необходимые гости, коих строгие правила общества все равно обязывали принять, Софи и барон вздыхали с облегчением, когда эта повинность спадала. А верный Кюннель всегда был готов, даже посреди ночи, посидеть с хозяевами и развлечь их историей или новым теневым представлением. Но мир, которым, как думал барон, можно было и пренебречь, уделял ему и его жизни гораздо больше внимания, чем Литтровский предполагал. За его спиной люди все чаще и чаще шушукались… обменивались странными взглядами… смеялись! Нашлись и такие в числе его знакомцев, кто решил открыть барону глаза на то, что, по мнению общества, нагло учинялось в его святая святых. Но барон был настолько наивен, что даже не понимал, что люди имеют в виду, и оставался невосприимчивым к легким колкостям. Самые доверенные лица не могли и помыслить о том, чтобы действовать с полной ясностью, потому что можно было вспомнить, что обыкновенно сдержанный имперский судья приходил в сильнейшую ярость, когда кто-то осмеливался вмешаться в его дела пусть и с добрым советом, но без его на то одобрения. Таким образом, барон был избавлен от слухов, распространявшихся все шире и шире. Конечно, светский бомонд был удовлетворен тем, что это не могло навредить его спокойствию, утверждая, что барон все знает о сложившейся щекотливой ситуации, но молча сносит ее. После того как Антон Кюннель прожил в доме императорского судьи два года, барон однажды взял его с собой на охоту. Стоял пасмурный, туманный осенний день, и Софи с беспокойством наблюдала за всадниками, проезжавшими по двору. Въезжая во внутренние ворота, Кюннель снова обернулся, чтобы поприветствовать домохозяйку, тихо стоявшую на ступеньках внутренней лестницы в низко надвинутой на глаза шляпе. Округа тонула в густом тумане, и казалось, будто заклинатель теней въезжает верхом прямиком в небесные чертоги. Это был последний раз, когда Софи видела соседа по дому живым.
Через несколько часов его тело привезли домой на фермерской повозке. Оно лежало на сене с раной в груди, солому под ним докрасна пропитала кровь. Случайный выстрел – никто даже не знал, из чьей винтовки! – поразил его и убил на месте. Когда повозка, скрипя, точно баржа Харона, медленно вкатилась во двор, Софи подбежала к окну – увидела все – и, не издав ни звука, рухнула навзничь, как если бы по какой-то мистической причине все ее тело разом лишилось костей.
Такой барон и нашел ее после недолгих поисков. Он поднял жену, позвал слуг и с их помощью отнес все еще находящуюся в обмороке женщину в будуар, где бережно уложил на широкий диван. Сам он был глубочайше потрясен, его обычно румяное лицо приобрело пепельный оттенок, а руки дрожали, как будто он внезапно постарел лет на двадцать. Через полчаса, после того как барон тщетно пытался разбудить жену с помощью всевозможных примочек и эссенций, она наконец пришла в себя. Медленно открыв глаза, она выпрямилась на диване с выражением такого ужаса на лице, что барон вздрогнул.
– Да, это правда, – медленно произнес он, – и ничего не попишешь… Его больше нет.
Вызванный врач, только что оставивший покойника и явившийся осмотреть даму, подтвердил, что Антон Кюннель мертв. Пуля прошла навылет. Доктор прописал хозяйке успокоительное, посоветовал не относиться к случаю слишком серьезно, пожал ей руку и ушел. Софи безмолвствовала.
– Такой молодой! – воскликнул между тем барон. – Другое дело, если б это случилось со стариком… но погиб юноша в самом расцвете сил! И самое ужасное, что я не знаю, не моя ли пуля угодила в него… все этот проклятый туман…
Со слабым стоном Софи откинулась на подушки и снова лишилась сознания.
Глубочайшее горе окутало дом барона, словно мрачная пелена. Лишь теперь, утратив своего друга, Литтровский целиком и полностью осознал, сколь много значил для него этот человек, и часами напролет мог говорить о покойном, утверждая, что тот превосходил его во всем. При этом Софи никогда не упоминала о Кюннеле. Если барону случалось за обедом обронить его имя вслух, она поднималась из-за стола и покидала комнату. Вся ее прежняя веселость разом улетучилась, румянец на лице увял. Она была печальна и молчалива, как узница замка. Как-то вечером, на поместном банкете по случаю открытия здания государственного парламента после ремонта, барон беседовал с графом Сиротиным об ушедшем друге. Граф после короткой паузы и долгого взгляда в бокал, полный малинового десертного вина, счел возможным позволить себе следующие слова:
– Может, оно и к лучшему…
– К лучшему? Мой дорогой граф, что вы такое говорите? Мальчик не представлял для меня никакой обузы. Более того, с ним нам жилось прекрасно, а теперь в доме ни тени радости! Я потерял хорошего друга, в конце-то концов!..
– Друга, Мартин? Уж прости меня, старого полкового товарища… да, ты всегда мне твердил, что вы с этим заклинателем теней – большие друзья. Ну подумай сам – имперский судья, барон, полковник… и беглый студентик, бродяга-арестант, ярмарочный комедиант. Едва ли ваш союз соответствовал твоему положению в обществе. И потом – я-то, конечно, понимаю, что злой язык всегда чешется и ни капли правды в этих слухах нет, но все-таки – при наличии злой воли… можно было бы усмотреть…
Напрасно граф полагался на их давнее боевое товарищество. С окаменевшим лицом барон поднялся с места и пригласил Сиротина пройти с ним в смежную комнату, где жестко потребовал объяснений. Граф, выведенный из себя непонятливостью барона, выложил ему все начистоту.
– Ну, уж я-то вам отвечу, коровы бомондные! – взорвался судья и распорядился подать портшез к подъезду поместья. – Уж я-то вам отвечу, – продолжал приговаривать он по пути домой про себя.
На следующее утро он вошел в спальню жены, покоившейся на подушках, – слабой и мертвенно-бледной после бессонной ночи. Тщательно подбирая слова, он пересказал ей то, что услышал накануне от графа. Несмотря на все его старания быть деликатным, молодая женщина разразилась судорожными рыданиями. Разъяренный барон метался по комнате, не зная, как успокоить Софи, и сыпал проклятия на головы злоязыких сплетников.
– Я покажу им! Пусть эти мерзавцы видят, что их грязные домыслы не достигли цели! Барон и баронесса Литтровские выше всякого низменного шушуканья и гадких пересудов!
Вскорости барон определился с ответной мерой. Объединив самые красивые фигуры, вырезанные Кюннелем, в живописную картину, он оформил ее, а также все оставшиеся от заклинателя теней рисунки и наброски в драгоценные рамы – и развесил их в «пальмовой комнате», превратив ее в своего рода музей. В узкой части сада, под раскидистой липой, был небольшой холм – любимое место покойного; он провел там много часов с Софи, развлекая ее разговорами и рисуя. Теперь там располагался мемориал. Среди оставшихся у барона набросков нашелся силуэт художника – его Софи нарисовала под чутким руководством учителя и получила полное одобрение результата. Рисунок отличался поразительным сходством: характерный прямой нос, высокий ясный лоб, упрямо сжатые губы и волевой подбородок.
Барон приказал выпилить фигуру из прочного ценного дерева оттенка слоновой кости. Получившийся памятник он воздвиг на небольшом холме под развесистой липой. Голова Кюннеля была повернута в сторону домика; он смело заглядывал в окно, слегка улыбаясь, и его стройная шея выглядывала из расстегнутого ворота рубашки. Зима прошла, и когда почти по-летнему теплые весенние вечера позволили побыть на свежем воздухе, барон пригласил всех своих знакомых на большую вечеринку в саду. Они были поражены, увидев музей в «пальмовой комнате» и памятник – и барон, не колеблясь, заверил каждого из них, что не пожалеет сделать больше для памяти своего дорогого друга. В тот вечер он был очень напряжен, потому что обязанности хозяина лежали на нем одном. Софи не смогла прийти. С каждым днем бедняжка становилась все слабее и слабее, и вот уже две недели лежала в постели в головном здании имения. Граф Сиротин покидал имение барона в числе последних посетителей; Литтровский задержал его на пороге «пальмовой комнаты» и указал на картины, висевшие на стенах.
– Вот мой ответ твоим сплетникам, Андрей! – твердо изрек он.
Граф Сиротин пожал плечами и вышел. Все комнаты дома Софи были открыты для гостей, кроме одной – той, где Кюннель ставил свои спектакли с тенями. По просьбе баронессы ее оставили запертой навек. Там все пребывало в точности на тех местах, где Кюннель оставил свои вещи в последний вечер. Стену укрывал тканевый экран, свечи стояли на столе. Занавески были опущены, высокая бело-золотая дверь закрыта – в комнате было тихо и мертво, как в могиле у человека, чье искусство находило здесь выход. Барон остановился в дверях этой комнаты и оглядел ряды колонн. Слуги бесшумно, как тени, сновали туда-сюда, а из маленькой столовой доносился тонкий звон фарфора и бряцание серебра. Теперь, когда гости разошлись, он впервые ощутил усталость, которой до сих пор умел противостоять. Позади осталось столько часов напряжения всех сил тела и разума, постоянной готовности встретить резкое слово, злобную инсинуацию… Это была битва, в которой ему пришлось сражаться одному против всех. Разве они не улыбаются, не смеются сейчас над ним, разъезжаясь восвояси? И не имели ли они, в конце концов, права смеяться над ним? Не являлся ли он на самом деле доверчивым дураком, вдвойне нелепым в своих попытках доказать всему миру, что он не сомневается в своей жене и своем друге? Он чувствовал, что поступает неправильно, думая об этом, и в то же время осознавал, что не должен оставаться один, ибо иначе скверные мысли непременно вернутся.
Барон уже повернулся, собираясь уйти, как вдруг ему почудилось, будто за дверью раздался шорох. Сперва – будто чьи-то шаги, а вот – звук отодвигаемой мебели, точь-в-точь, как когда Кюннель перед началом представления выдвигал стол вперед. Барон машинально взялся за ручку двери – заперто. Комната пуста, никто не мог бы туда проникнуть; должно быть, слух играет с ним дурную шутку. Но едва барон пришел к такому выводу и, подсмеиваясь над разыгравшимся воображением, снова собрался уходить, как на него обрушился приступ стылого страха за пределами всякой логики – совершенно неожиданно, так что барон даже не понял, как все произошло. Это было чувство неловкости, переросшее в ужас. Он больше не был хозяином в этом доме, не распоряжался собой и своей судьбой. Кто-то другой забрал у него всю власть и оттолкнул его в сторону, поймал за горло и крепко сдавил. С криком барон стряхнул это дикое наваждение и позвал к себе слугу, чтобы тот помог ему добраться до кровати. Он провел тревожную ночь, полную дурных снов.
Утром жена попросила его прийти к ней. Барону показалось, что она выглядит очень плохо, и Софи не стала скрывать от него, что ее ночь тоже выдалась тревожной.
– Как прошел вечер? – спросила она. – Что говорили гости?
– Они не посмели ничего сказать. Но я не знаю, что они подумали.
При этом барон не отрывал взгляда от лица женщины. Какова была причина этой загадочной болезни, скосившей Софи? Какой же цветущей и свежей она представала в ту пору, когда Антон Кюннель ходил среди живых! И как странно, что этот упадок сил постиг ее одновременно со смертью заклинателя теней. Пока барон предавался раздумьям, Софи чуть выпрямилась в постели.
– У меня есть просьба, – сказала она. – Здесь, в головном здании, я чувствую себя так одиноко, так… неприкаянно. В конце концов, на улице ведь сейчас так хорошо! Я хочу полюбоваться зеленью. Ты позволишь мне вернуться в мой домик?
– Не проси меня об этом. Ты недостаточно окрепла. Тебе там сделается хуже. – Барон говорил с женой почти со страхом. Тревожное чувство, охватившее его прошлой ночью, вернулось и лишило его благоразумия.
– Прошу, позволь мне… С чего ты взял, что я смогу поправиться здесь? Я так тоскую по моему садику… вот вернусь – и мне вмиг станет легче!
– Но врачи единодушно выступают против этого! И, боюсь, они правы, дорогая, – воспоминания, витающие в том доме, слишком сильно расстраивают тебя. Это плохое решение…
Тут барон заметил слезы в глазах жены, и все былые сомнения вмиг показались ему недостойными и низкими. Стремясь загладить вину, он сжал руку Софи и нежно поцеловал ее. Доктора были очень недовольны тем, что Софи перенесли в ее убежище, но им пришлось смириться со своеволием барона – хотя они и не скрывали того факта, что, на их взгляд, пребывание в доме с «пальмовой комнатой» не могло принести пользы пациентке. Барон, в свою очередь, подозревал скрытые намеки за сопротивлением врачей; он верил, что слышит глас народа в простых и взволнованных речах, и теперь настаивал на том, чтобы воля его жены исполнилась любой ценой. Увидев, как она счастлива, он обрадовался и снова начал надеяться, что, возможно, вопреки убеждению эскулапов, ее молодость возьмет над немощью верх. Но состояние Софи оставалось прежним. Может, она и стала чуть жизнерадостнее в своей слабости – но в то же время в натуре ее начала преобладать отрешенность от всего мирского, как будто она отказалась от попыток защититься от неизбежной судьбы. Несмотря на всю свою любовь и заботу, барон не мог часто и подолгу находиться рядом с больной женщиной. Печальная улыбка и потерянный, затуманенный взгляд ее синих глаз пробуждали в нем дурноту. Было и кое-что еще, изгнавшее его из логова жены, – с тех пор как барон преобразовал его в храм памяти заклинателя теней, казалось, что в некогда столь тайные комнаты вселился странный, насмешливый дух. Барон никогда не чувствовал себя в своей тарелке; даже в те дни, когда Софи хотелось сыграть с ним партию в шахматы, процесс уже не доставлял ему истинного удовольствия. Тень, бросаемая худой рукой жены на покрывало и шахматную доску при каждом движении, пугала его. Он долго не хотел признаваться в этом самому себе, но наконец отринул самообман. Дело было вот в чем – тени начали пугать его. В серебристые ночи, когда луна рисовала призрачные узоры на тропинках сада, резкая тень от кустарника, падающая к его ногам, заставляла его вздрагивать и оглядываться. Даже отражение собственной фигуры на земле вызывало у него чувство отторжения, и он спешил укрыться во мраке. Барон, стремясь преодолеть свой страх, намеренно выходил в сад только при лунном свете и, стоя у монумента, посвященного другу, предавался воспоминаниям. Он принуждал себя подолгу оставаться в комнате с пальмами, изучая отдельные эскизы и очертания. Тем не менее, несмотря на все старания, покидая садовый домик, он испытывал облегчение.
– Ты пренебрегаешь мной, дорогой, – сказала Софи, когда однажды вечером он вошел в ее покои. – Неужто отныне я плохая партия для тебя? – добавила она и тихо, печально рассмеялась.
Барон отдернул занавеску и сел на стул рядом с кроватью больной женщины. В этот момент ему показалось, что со стула медленно восстает тень – высокая, стройная, какая-то словно бы просвечивающая насквозь. Барон вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он не мог допустить, чтобы прихворнувшая жена заметила его проклятую впечатлительность. Что за блажь – он ведь, в конце концов, солдат! Извинившись и пожаловавшись на то, что предстоит много работы, он сел рядом с кроватью, и Софи какое-то время молча слушала его. Затем, взяв его за руку, она сказала:
– Ты ведь желаешь мне только счастья?
– Конечно! Иначе и быть не может, душа моя!
– Я сегодня так хорошо себя чувствую. Пойдем со мной в «пальмовую комнату». Оттуда открывается самый приятный вид на парк.
– Тебе нельзя вставать с постели. Ты такая слабая. И ночной воздух может навредить.
– Не навредит – мы ведь закроем окна. Прошу, порадуй меня немного…
После недолгих уговоров барон отвел Софи в «пальмовую комнату». Он завернул ее в теплые одеяла и ковылял рядом, заботливо обняв за плечи. Затем он придвинул к большому стеклянному столу одно из кресел, обитых дамасской тканью с цветочным узором. Софи села в него и стала смотреть в сад, пока муж развлекал ее рассказом о мелких происшествиях дня. Час был довольно поздний, и слуги, справившись насчет последних указаний господина, отправились спать.
Барону, возможно, потребовался целый час, чтобы вовлечь свою супругу в беседу, когда он внезапно прервал себя. Ему показалось, что он услышал шум в соседней запертой комнате. Шаги… и звук передвигаемого стола. Его рука, словно парализованная, упала на спинку кресла. Что еще за дела? Он подался вперед, чтобы заглянуть в лицо своей супруге. Она наклонила голову, словно прислушиваясь, и в ясном взгляде ее глаз, отрешенных от всего земного, светилось безмятежное счастье. Никогда еще барон не видел ее такой.
– Ты слышала? – хрипло и торопливо спросил он, дотрагиваясь до ее плеча. Женщина медленно повернулась к нему.
– Слышала… что слышала?
– Там, в той комнате…
Софи покачала головой, и сияние счастья исчезло с ее лица. И она позволила барону завернуть ее в одеяло и уложить в постель. Убедившись, что супруга спит, барон тихо выскользнул из дома и провел всю ночь в кругу аристократов, обычно собиравшихся в клубах города, чтобы в свое удовольствие поиграть и выпить. В течение нескольких дней он приходил в домик жены лишь на короткое время, справлялся о ее состоянии и покидал комнату больной после неуклюжей попытки завязать безобидный разговор. Общество в городе было немало удивлено тем, что имперский судья находил время и склонность проводить время на людях, где его обычно так редко видели – особенно сейчас, во время болезни жены. Более проницательные наблюдатели, однако, заметили истеричные нотки в веселости Литтровского. Одновременно с этим изменением пришло известие о том, что здоровье его жены значительно ухудшилось, и к человеку, который, по общему мнению, лишь хотел заглушить свое отчаяние, стали проявлять самое горячее участие. Примерно через неделю после вечера в «пальмовой комнате» служанка, дежурившая у постели Софи, встретила барона на пороге с приложенным к губам пальцем. Она попросила его держаться осторожно – ибо женщину, долго промучившуюся без сна, теперь наконец-то сморило. Осторожно ступая, барон приблизился к мирно спящей девушке и намеревался было отвести полог, но вдруг ему показалось, что занавес раздвинулся сам собой, прежде чем он успел его коснуться. Из-за него выскользнула некая тень, проплыв мимо. На этот раз она казалась более четкой, воплотившейся. Призрак проплыл мимо барона и тихо растворился в наружной темноте. Инстинктивно он потянулся было за ним, но затем замер, пораженный увиденным, всматриваясь в непроглядную мглу, каковую тщетно пытался прогнать слабый свет ночника.
Минуло несколько мгновений, прежде чем барон решился откинуть полог. Софи, с безмятежной улыбкой на устах, глубоко спала. Он тихонько опустил занавеси и бесшумно покинул ее комнату. Оставшуюся часть ночи он провел в компании разношерстной толпы, наводнившей город в связи с ярмаркой, щедрыми денежными пожертвованиями подстрекая ее к самому необузданному и разгульному веселью.
С приближением утра один из путешественников, шпагоглотатель и факир, посетовал, что празднество подходит к концу. Но барон стукнул кулаком по столу и закричал:
– Почему это – к концу? Каждый прожитый день подталкивает нас к могиле, и нам уже не бывать такими, как прежде. Так давайте пировать, пока солнце снова не зайдет!
Тогда все ярмарочные завсегдатаи откликнулись на эту речь своего покровителя одобрительным гомоном. Они развлекали его демонстрацией своих талантов и песнями, а барон восседал среди них, пил и веселился до тех пор, пока ему не показалось, что он преодолел парализующее чувство ужаса. Был уже поздний вечер, когда, слегка покачиваясь, он поднялся из-за стола, отделавшись от своих собутыльников. По толпе людей, успевших в течение дня несколько раз напиться и протрезветь, прошел ропот сожаления.
– Вам, значит, не наскучило мое общество? – спросил барон.
– Нет! Нет! – завопили со всех сторон.
– Ну что ж, тогда вперед! Ну-ка, все вместе!
Поднялся страшный переполох, и два атлета подняли барона на руки и понесли его по кругу под крики остальных. Затем все они двинулись к выходу: барон впереди, слева – владелец кукольного театра, справа – женщина-змея. Те немногие прохожие, в это время еще гулявшие по улице, с немалым удивлением увидели имперского судью во главе процессии циркачей. Сначала, под звуки смеха и пения, процессия быстро продвигалась вперед, но чем ближе барон подходил к своему саду, тем более он замедлял шаг. Придя в себя от стылого ночного воздуха, он начал размышлять, притворяясь, чтобы выиграть время, что не делает в этом больших успехов, что его ноги ужасно заплетаются. Никак не возможно принять всю эту ревущую ораву в своем имении… Нужно попытаться в одиночку справиться со страхом – а он, этот коварный страх, начинал усиливаться по мере того, как барон приближался к своей цели. Ну, вот теперь-то пришло время избавиться от толпы своих спутников по-хорошему! Дойдя до ограды своего парка, он обернулся и крикнул всей банде:
– Увы, друзья, дальше хода нет! Жена моя всерьез больна, и не годится будоражить дом таким шумным обществом. Но зато завтра…
Ярмарочная публика и слышать об этом не хотела. Барон вытащил их из города, а теперь они должны идти восвояси? Когда он еще раз объяснил, что всем пора возвращаться, они начали ворчать и окружили хозяина с почти угрожающим видом. Охваченный яростью, он отступил к ограде и, жутко ворочая глазами, замахнулся на толпу зажатым в кулаке костылем:
– А ну все прочь! Не то я вам устрою!..
Присмиревшие гуляки не рискнули связываться с имперским судьей – и с кислым видом разбрелись. Но стоило барону остаться одному, как его тотчас охватило знакомое неприятное чувство – оно, казалось, всегда подстерегало его здесь! Литтровский слепо метнулся вперед, собираясь с извинениями молить всех тех, кого он только что прогнал, прийти снова… У него даже мелькнула мысль – не лучше ли провести и эту ночь в городе? Но тут он вспомнил о своем долге. Нужно хотя бы справиться о здоровье супруги, а там уж можно снова покинуть садовый домик! Он повернулся и заковылял вдоль ограды ко входу. Внезапно барон вздрогнул. Луна выползла из-за облака и отбросила его тень на белую стену. Силуэт вышел четким, словно вышедший из-под ножниц Кюннеля, и воспоминание о покойнике заставило Литтровского резко остановиться. Затем он продолжил идти еще быстрее, отвернувшись от стены, чтобы не видеть своего молчаливого двойника.
От привратника барон узнал, что его жена большую часть дня пребывала без сознания, и старику стало очевидно, что надежды увидеть свою любимую оправившейся стремительно тают. Опечаленный, он неслышно проник в комнату с пальмами и собирался уже пройти в соседнюю, откуда можно было попасть к одру болеющей, как вдруг услышал чьи-то тихие быстрые шаги. Инстинктивно отступив, барон увидел, как мимо него промелькнула фигура. Она была словно тень, но при этом вполне осязаема, и барону показалось, что он узнал в странном посетителе черты и повадки Антона Кюннеля. Незнакомец бесшумно пересек помещение, подошел к запертой двери спальни Софи, открыл ее… и вошел. Барон, обретя безрассудное мужество, в ту же секунду ринулся следом, дернул за ручку – заперто!
«Я, верно, схожу с ума!» – подумал он. Преследуемый этой мыслью, барон покинул дом; понукаемый ужасом, он бессмысленно метался по саду, не понимая, от чего и куда бежит. Внезапно что-то удержало его на месте; некое ощущение пронзило его, как шип из раскаленного железа, и вонзилось в святая святых сознания. Снова овладев собой, он понял, что стоит перед памятником заклинателю теней. Луна, казалось, сфокусировала весь свой свет на постаменте и деревянной статуе… нет, только на постаменте – пустом – ибо фигура Кюннеля исчезла! Стиснув зубы, барон отвернулся. Он зашагал по главной дорожке парка к дому жены, где ему потребовалась вся сила воли, чтобы не возопить от ужаса. Там, среди деревьев, показался вдруг отблеск света, и барона это поразило – ибо, когда он уходил, в доме было тихо и мрачно. Приблизившись, он увидел, что свет исходит из запертой залы для представлений, и в отчаянной решимости встретиться с любым ужасом, какой только уготовила ему эта ночь, прокрался на террасу, к горящим окнам. Завесы, как обычно, были плотно сомкнуты, но света внутри вполне хватало, чтобы на ткани проявился спонтанный теневой спектакль. В памяти Литтровского всплыла пьеса – история Геро и Леандра, поставленная Кюннелем в самый первый вечер в имении. Только теперь тени заполняли всю оконную раму целиком. Тела прильнули друг к другу, их губы слились в жарком поцелуе. Охваченные пылкой страстью, непреодолимой, как буря, двое влюбленных стискивали друг друга в неистовом объятии. И барон узнал обоих: это были его жена Софи и заклинатель теней! Литтровский взбежал по лестнице и рванул на себя закрытую дверь. Та распахнулась, и он увидел всю комнату для представлений целиком. Софи была совсем одна. Она стояла в халате, в котором обычно лежала в постели, в центре залы – неподвижная, с закрытыми глазами. На столе Кюннеля горели все свечи. Барон подбежал к женщине и схватил ее за плечо.
– Так ты предала меня, предала! – закричал он.
Софи, ничего не отвечая, приоткрыла глаза – и тяжело привалилась к груди пожилого мужа. Испуганный, он обнял ее и, придерживая, медленно отвел назад в спальню. Сиделка дремала в кресле и проснулась только тогда, когда барон уже уложил супругу в постель. Он еще раз взглянул в лицо Софи – больное и увядшее, но все же прекрасное хотя бы из-за улыбки, теплой и счастливой, расцветшей на посеревших губах, – и вышел. Направившись в оружейную, где по стенам был развешан целый арсенал, он схватил ружье для верховой езды и тщательно зарядил его. Не отдавая себе отчета в том, что именно собирается сделать, барон вышел в сад. Ноги сами привели его к памятнику Кюннелю; на сей раз деревянная фигура стояла именно там, где ей и надлежало быть. Повернутый так, что резной профиль отчетливо проступал в полумраке, истукан будто бы улыбался. Тут и на губах барона заиграла недобрая, вымученная ухмылка. Он уверенной рукой вскинул ружье и прицелился фигуре в грудь.
– Вы не сойдете с этого места, друг мой, – прошептал он, – никогда больше…
Прогрохотал выстрел, и барон подошел к памятнику, точно к охотничьей мишени, чтобы осмотреть его. Он попал точно туда, куда метил. Будь у деревянной фигуры сердце, оно бы разбилось – от крупной пули, а не от каких-либо сильных чувств.
Когда барон вернулся в спальню, сиделка стояла, склонившись над кроватью Софи. Она повернулась лицом к вошедшему и тихо вымолвила:
– Госпожа мертва!
Барон продал свои владения в городе, уволился со своего поста и удалился в старое поместье. Но ему больше не нравилось заниматься сельским хозяйством, и он даже слышать ничего не желал о шахматах. Его разум пребывал в смятении, и вскоре его жизненные силы начали угасать… В саду барона, после кончины хозяина выкупленном местным сословным собранием, попытались основать пасеку – но пчелы не проявляли никакого желания размножаться там.