Когда наступил вечер, я покинул пределы Билека и направился в сторону Вардара. В другой части Македонии так называется река, здесь же это гора, покрытая остатками древних построек. Одному богу известно, кто и когда заложил первый камень, но спустя какое-то время там обитали сербы, а затем – турки. Наконец, австрийские жандармы стояли там на страже границ, защищая их от Черногории. Но прошло еще какое-то время, и каменные стены были разрушены. Теперь только вражеские отряды иногда ночевали там и выглядывали сверху на дорогу, ведущую от Кобиля-Глава в Билек.

Весь склон горы был усеян бесчисленными дуплами, служившими могилами ушедшему поколению. Над ними возвышались могильные камни. Когда-то здесь была великая Богомильская империя, и, возможно, где-то поблизости располагался один из их городов. Но теперь от него не осталось ничего, кроме обломка башни на вершине Вардара и этого плотного строя могил, города мертвых на склоне горы. Все остальные сооружения были разбиты либо кровопролитными войнами, либо безжалостным молотом времени. Я думаю, что сама местность была такой пустынной и неплодоносной из-за камней, забивших землю.

Я свернул с дороги на узкую тропинку, ведущую в каменный лабиринт. Мне не пришлось долго искать могилы – я очутился в самом центре некрополя. Я вспомнил, что кладбища христиан, евреев и турецких подданных подчинялись какому-то порядку, тогда как последние пристанища богомилов показывали, что для них вовсе не существовало правил. Казалось, хоронившие своих родных руководствовались исключительно прихотью и случайной фантазией: саркофаги, урны, обычные надгробные плиты, установленные горизонтально или вертикально. Встречались также и «дупла» в скале…

В сгущающихся сумерках мои мысли продолжали блуждать вокруг могил. Кем были эти богомилы? Расой? Сектой? Империей? История мало поведала нам о них, а я знал и того меньше. Один уважаемый и серьезный человек в Билеке, обер-лейтенант, рассказал мне как-то, что их религия представляла собой скорее этическое учение, вобравшее в себя лучшие аспекты христианства и ислама, чьи отголоски и поныне можно наблюдать среди местных жителей, не являвшихся ни мусульманами, ни христианами. Они не ставили церквей, и никакой пастор им не требовался. Крестьяне были трудолюбивыми, радушными и высоконравственными людьми – посему никто не сталкивался с такой несправедливостью, как они, когда в Европе их поносили как обычных воров скота.

И я продолжал думать о том, как могут сгинуть целые города вместе с населявшими их жителями… и только сама идея их существования переживет их. С каким удовольствием наши враги уготовили бы нам печальную судьбу богомилов, чтобы потом, возможно, признать немецкую идею как идею человечества. Тем временем стало совсем темно, я брел спотыкаясь, так как немного заплутал среди могил, пока не увидел прямо перед собой самое странное из всех надгробий этого древнего кладбища.

Оно выглядело как крест, в то же время напоминая человеческую фигуру. Верхушка продольной балки имела округлую форму, напоминающую голову. От нее каменная масса покато сходила вниз, наподобие плеч – к разведенным в стороны рукам поперечной балки. Мне показалось, что на балках виднеются какие-то странные символы. Я наклонился, чтобы прочесть их, и в этот самый момент кто-то за спиной выдохнул мне в самый затылок:

– Добрый вечер, господин.

Должен признаться, от неожиданности я вздрогнул и отступил на шаг. Моя рука в мгновение ока опустилась в карман, где лежал пистолет. Человек, однако, оставался спокойным и неподвижным, будто и сам был всего лишь могильным камнем, захотевшим поприветствовать пришельца.

– Ищете здесь древних, господин? – продолжил он. – Они все сгинули. От них не осталось ничего, кроме этих камней. Целая империя ушла в небытие.

Теперь я смог разглядеть, что передо мной стоял немолодой крестьянин. На нем было самое простое одеяние, на спине висело ружье. Ноги его были обмотаны чем-то белым. Бросалась в глаза в темноте и его белая безрукавка. Он был на целую голову выше меня. Весьма неприятное чувство – стоять в темноте перед незнакомцем, к тому же дикарем, и осознавать собственную ничтожность.

– Пойдемте, – сказал он, – я выведу вас на дорогу.

И он пошел впереди меня, а я подумал, что у меня нет выбора и придется прыгнуть во тьму в надежде потом оказаться в безопасности. Я ведь совершенно не понимал, как выйти обратно на дорогу, а наткнуться в ходе блужданий на черногорский отряд было еще более пугающей перспективой.

Мы шли по узкой извивающейся тропе, нависающей над глубокой воронкообразной долиной. Я боязливо жался к каменной стене. Неожиданно мой проводник остановился и с видом, будто все это время он о чем-то размышлял и теперь ему необходимо было это высказать, произнес:

– Все империи уходят здесь в небытие, и вы тоже должны уйти.

Тогда я не придал особого значения его словам, только потом, уже при дневном свете в офицерской столовой, вспомнив его дальнейшее признание, я с ужасом осознал зловещий смысл сказанного. Лишь вопрос, заданный мною в ту минуту, способен как-то указать на то, что где-то в глубине своего сознания я все же был слегка ошарашен.

– Откуда вы? – спросил я.

– Отсюда, – коротко ответил он. – А вы один из тех швабов, прибывших сегодня на повозках без лошадей. Я стоял на дороге и все видел.

– Вы местный сторож или просто старожил? – с оттенком иронии вопросил я.

Он ничего на это не ответил, но мне показалось, что он повернул голову и пристально оглядел меня с высоты своего роста. Я уже не задавал вопросов и, спотыкаясь, шел за ним, как вдруг он снова остановился и изрек:

– Сегодня здесь нет ничего, кроме камней, тесаных и нетесаных. А знаете, отчего эта империя пала? От распущенности. Это проклятье, издревле лежащее на земле и ее народе. Это кровь, обманывавшая нас во всем – и продолжающая мутить взор. Ибо в крови здешней есть нечто, свойственное каждому – дикий горячий поток, разрушающий все на пути, – но помноженное стократ, возведенное в наихудшие абсолюты. Так знаете ли вы, почему наша империя сгинула? Кто-то из предков привел жену для своего сына из дальних стран. Так же и последний король богомилов нашел на чужбине возлюбленную для своего сына. Тот сын покинул страну, сбежал в Турцию, где принял ислам, – и пошел на свою бывшую родину войной. Он разбил крепости, разрушил города и превратил отчий дом в пустошь.

Мы встали возле саркофага, перекрывшего нам путь. Крестьянин снял ружье и тяжело уселся на землю.

– И я знаю много таких историй. Они изо всех сил старались сдерживать себя, но кровь этого не допустила. Наша кровь не такая, как у вас. Ваша кровь течет неспешно, оставляя вам время, чтобы строить города, писать книги, размышлять о сущем, завоевывать мир. Но мы не думаем о мире, мы думаем только о врагах, о том, что неотступно приближается к нам, о смерти и любви, о любви и смерти. Такова наша история. Снова и снова – любовь и смерть. Никогда не познать нам великих истин жизни, потому что мы должны впиваться в горло своему соседу и пить его. Наша кровь – это наш бич. Наша кровь проклята.

Мою голову будто пронзила раскаленная игла. Нечто неожиданное, не осознанное ранее, теперь с болью поразило меня. На каком языке общался со мной этот человек? Ведь это был язык этой горы, сербский. Я не понимал его… и при этом – разбирал каждое слово этого крестьянина так же хорошо, как если бы сам с собой разговаривал. Болезненный ужас, на мгновение сковавший меня, быстро прошел – осталась глупая покорность, толкавшая меня вслед за моим поводырем. Но где же тут дорога? Куда этот человек тащит меня за собой, как привязанного? Мы оказались в таком же диком и жутком месте, как и то, где я встретил его. Подобно костям гигантского скелета виднелись в ночи куски известняка, сплошь покрытые тончайшей пленкой какой-то гнуси, отсвечивающей то зеленым, то желтым. От них шло легкое трепетное свечение. Из рыхлой черной земли погоста торчали переломанные каменные ребра и сплющенные тазобедренные кости. А дальше зияла черная дыра – там не было земли; возможно, еще одна воронка…

– Я видел здесь семь сотен мертвых женщин. Семь сотен женских тел, павших в бою. И на этой горе нет ни одного, самого крошечного, участка земли, какой бы еще не отведал крови. Нашей дикой, горячей крови… Она кипит в нас до тех пор, пока разум не затуманивается, покуда рука не хватается за нож. Наша собственная кровь мешает существованию нашей империи. Наша земля ненасытно пьет нашу кровь, но ее никогда не хватит. Земля жаждет… жаждет…

Он встал прямо напротив меня. И без того будучи на целую голову выше меня, сейчас он казался великаном из сказки, самым настоящим. И в этот момент в моей голове четко и ясно прозвучало: это конец.

Но для кого? Для меня? Я стоял как парализованный, свинцовая тяжесть пригвоздила мои ноги к земле. Только рукой я еще и мог пошевелить. Я медленно опустил ее в карман, но пистолет, до этого постоянно проверяемый мною, таинственным образом исчез. Или это просто моя рука перестала что-либо ощущать? Возможно, нервы этого вялого бесполезного мешка кожи уже не могли передавать сигналы в мозг.

То, что я видел, не ужасало, но мучило своей медлительностью. Крестьянин столбом стоял передо мной на краю черной пропасти воронки. Над его головой нависало облако, и сквозь него пробивалось слабое мерцание луны.

– Жаждет… жаждет, – повторял он.

Я видел, как он направил свое ружье на меня.

– Все наши камни жаждут крови, – бормотал он, – больше крови, они все жаждут горячей крови… они никогда не насытятся…

Мне показалось, что он выстрелил. Но я не знал точно. Местные егеря говорили, что они ничего не слышали. Вслед за треском ружья я разобрал звук голосов; на землю у моих ног упал луч света. Это был свет от фонаря в руках егеря. Четверо или пятеро солдат вмиг обступили меня…

Я посмотрел вниз – и увидел дорогу.

Крестьянин никуда не убежал. Он продолжал стоять на краю, угрожающе направив на меня ружье. Поняв, что снова могу шевелить рукой, я вытянул ее, указывая на него.

Егерь поднял фонарь повыше. На краю воронки возвышался богомильский камень – надгробие в форме креста, отдаленно напоминающее плотную человеческую фигуру. На нем проступали загадочные символы…