Директор потребовал к телефону театрального секретаря, который был занят во время репетиции уборкой всех ужасов Волчьего ущелья.

Выслушав сообщение от принципала, театральный секретарь передал его впопыхах режиссеру труппы; тот рассказал об услышанном Самуэлю, Агате и Каспару; Агата, в свою очередь, поспешила поделиться дивной вестью с товарищем по пьесе, восхищавшимся ею в потемках кулис, – и вот, подобно водопаду, стремящемуся с вышины, это потрясающее известие шумно ринулось с освещенных высот, дробясь, расширяясь, перепрыгивая через все преграды, сверкая и оглушая всех на своем пути, до самых темных глубин под сценой, где копошатся театральные рабочие.

Потом оно хлынуло в город и взволновало тот мирок, чьи интересы вращаются вокруг театральных диковинок. Все поклонники искусства покачивали головами, а старейшие из них даже не смогли сразу опомниться – точно испуг обратил их в каменных истуканов. Пошли толки, предположения; посыпались догадки, афоризмы, меткие и плоские остроты – как сыплются пестрые ленты, букеты, бонбоньерки, живые кролики из цилиндра чародея.

В одиннадцать утра Йозеф Принц сообщил директору о своем согласии исполнить роль Гамлета; а когда трагик вернулся в три часа дня к себе домой, то квартирная хозяйка встретила его по-праздничному, с удвоенным количеством белил и румян на лице, со слегка неровно подведенными от волнения бровями. Она приподнималась на цыпочки, как будто собираясь воспарить к самым небесам, и размахивала руками, словно покинутая хозяином ветряная мельница – своими крыльями.

– О, я слышала… слышала… я вне себя! – затараторила с придыханием эта почтенная особа. – Возможно ли, господин Принц! Вы хотите снова… я… я не в силах опомниться!.. Вы хотите снова одарить нас своим Гамлетом! О… этот монолог! Как бесподобно вы его произносите!

Принц протискивался мимо крыльев живой мельницы к своим дверям. Между двумя поворотами ключа и тремя возгласами ему удалось благополучно миновать опасность; на пороге он принял позу Цезаря Милостивого и торжественно изрек:

– Раздобуду вам бесплатный билетик!

С этими словами актер заперся изнутри, звонко щелкнув надежным замком. Однако ж в четыре часа ему поневоле пришлось отворить театральному служителю, принесшему текст роли – и целый букет бестактных вопросов и намеков. В пять почтальон подал герою дня кипу посланий: двадцать три письма на бумаге романтических оттенков, от розового до сиреневого, со всевозможными запахами в довесок – начиная мускусом и кончая гелиотропом; и, конечно же, с самыми пламенными изъявлениями искреннейшего обожания и пылкой жажды снова увидеть божественного Гамлета.

В половине шестого вместе с сумерками явился друг Йозефа Принца, Густав Ришль. Он застал Гамлета закутанным в серое, с двумя кровавыми пятнами солнечного заката на груди и плечах. Актер задумчиво поигрывал шпагой, заставляя изгибаться узкий клинок. Зеркало отражало в себе его фигуру и жесты, но придавало им что-то более мертвенное, безжизненное, механическое, чем это было в действительности.

– Говорят, ты снова хочешь играть Гамлета?

– Да, я согласился. Директор ужасно приставал ко мне, все спрашивал, когда уже мы начнем ставить шекспировский цикл, и вот я… Да почему, в конце-то концов, не сыграть мне Гамлета? Моя лучшая роль… право, смешно!

– Если ты сам стряхнул с себя прошлое – то, конечно, с какой стати отказываться? Ты совершенно прав.

– Я… я, скажем так, преодолел себя. – Принц взмахнул клинком, слегка звякнувшим. Кровавые пятна у него на груди и плечах расплылись по серому, слились и затрепетали в сумраке. Гость уставился на узкую черную полосу клинка, выходившую из руки Гамлета подобно воле, направленной в неведомое.

– Как давно это случилось? – спросил он.

– Ты счастлив, раз не наблюдаешь теченья лет. А их уж пять – пять годов отрешения от самого лучшего и высочайшего, чего достигал мой талант.

– Могу себе представить, что каждое повторение воскрешало бы перед тобой весь тогдашний ужас как наяву!

– Пустая прихоть, милейший, не более как прихоть! Или ты воображаешь, может быть, что моя совесть… Уж не хочешь ли ты сказать, что это не просто случайность?

– Что ты… что ты, Принц! Нет, по-видимому, ты еще не вполне превозмог себя. Тогдашнее потрясение слишком основательно сказалось на твоих нервах.

– Да, это было ужасно, когда он рухнул передо мною. Кровь у него на камзоле – и моя шпага, вся в красном… Не театральная смерть, после которой встают, чтобы с улыбкой раскланиваться на восторженные аплодисменты публики, но смерть настоящая. Быстрые конвульсии – и вот он сделался глух к рукоплесканиям. А театр рукоплескал как бешеный! Публика не догадывалась ни о чем и воображала, что перед нею – торжество актерского искусства. Фортинбрас еле-еле подобрал слова, что застряли у нас, остальных, на языке…

Хозяйка принесла зажженную лампу, радуясь предлогу проникнуть к жильцу. Но ни ее любезности, ни яркий румянец щек не произвели желанного действия. Когда она ушла, кокетливо надув губки, Гамлет положил шпагу на стол.

– Случайность, дружище, несчастная случайность. Недосмотр бутафора – и вот смерть встала между нами. Клянусь тебе, это вышло случайно.

– Никто в том не сомневается.

– С той поры я ношу собственное оружие, заведомо тупое и безвредное. – Актер ткнул острием шпаги себе в ладонь, точно хотел убедить судью в своей невиновности. – Между тем, когда на сцене скрещиваются клинки, я дрожу и фехтую не лучше какого-нибудь зеленого статиста.

– Я это замечал.

– Ты замечал? Вот как? Значит, замечала и вся публика. И знаешь, с тех пор я все как-то не вполне нормально чувствую… Критика щадит меня – но мне не нужно одобрения из милости. Когда я снова сыграю Гамлета, то сброшу с себя тяжелое бремя. Мне надо снова встать лицом к лицу с Лаэртом; надо видеть, как он поднимается с улыбкой на лице. Тогда, понимаешь, тот отвратительный призрак будет побежден.

Принц выпрямился во весь свой стройный рост, поспешно стал в позицию и сделал несколько выпадов, поражая бесплотного противника. Потом он опустил шпагу, словно отчаявшись в победе.

– Ведь ты… неправда ли, ты почти безотлучно находился тогда при мне? Когда я лежал в нервной горячке… о чем говорил я в горячечном бреду? Из чего составлялись мои фантазии?

– По большей части ты повторял отрывки из «Гамлета». Очень много беседовал с Офелией, а также с Лаэртом. Ты называл их настоящими именами и постоянно путался в ваших отношениях. Впрочем, тут была своя доля правды, как мне сдается. Ведь слух о близости с Витте был, насколько знаю, не бесплоден…

– Какой вздор!

– Значит, этого не было? А я так полагал, потому что она тотчас вышла из состава труппы. Об этом ходило много кривотолков, и находились даже те, кто уверял, будто бы между вами произошел окончательный разрыв из-за Лаэрта-Тифенбаха.

– Глупости! Чепуха!

– Тем не менее это как будто тревожило тебя… Ты говорил… но, конечно, то был горячечный бред!

– Разумеется, я бредил. Мой больной мозг схватывал, что ему попадалось, и в нем происходила страшная путаница. Благодарю тебя… Не рассказывай о том, однако; вообще нам лучше не поднимать этих вопросов. Ну-ка, дух моего отца, пойдем заклинать демона алкоголя!..

* * *

На этот раз труппа с особенным рвением репетировала «Гамлета». Принц, стоявший на сцене с закушенными губами, бледный и решительный, никому не давал спуску, и все боялись вспышек его гнева, как это случилось на первой репетиции. Крайне взбешенный небрежностью одного статиста, трагик схватил его и, ударив два раза, швырнул за кулисы, так что тот с воем покатился к ногам Полония. Пострадавший пожаловался на сурового Гамлета, но такая острастка подействовала на остальных, и все остерегались теперь раздражать его глупыми выходками на репетициях. Cо зловещим почти что видом, неподвижный, словно Каменный гость, стоял Принц среди своих изрядно присмиревших товарищей, теперь подшучивавших над ним с опаской, по темным углам.

– Он точно ставит на сцене собственную замогильную трагедию, – шепнул король Клавдий Густаву Ришлю, который должен был изображать тень отца Гамлета.

Молодой актер, игравший Лаэрта и служивший в труппе всего два года, рискнул все же затронуть опасный вопрос о несчастном случае с предшественником. Его любопытство наткнулось, однако, на упорное молчание Ришля, и ему пришлось довольствоваться тем, что мог сообщить на сей счет в послеполуденное время король Клавдий – в виде бессвязных отрывочных слухов, странной молвы, смелых догадок и злобных намеков. Все услышанное взволновало юношу, и он испытывал жгучее, сладострастное ощущение при мысли о том, что займет место, проклятое и освященное смертью.

– Поговаривают – только ты молчи! – будто бы тогда не было никакой нечаянности, а… ну, одним словом, имел место умысел… потому что Тифенбах с тогдашней Офелией…

Юный Лаэрт был, таким образом, принужден отправиться сам на поиски в темный лес догадок. Его усердие и нервное напряжение росли тем сильнее, чем удивительнее казалась ему перспектива скрестить шпаги с убийцей. Эта идея привлекала юношу, как бездна, и он казался самому себе таким интересным! Прямо-таки первопроходцем, преодолевающим в гнусных дебрях чудовищную опасность – непостижимую и от этого еще более страшную и прекрасную. Немудрено, что увлеченный актер был вне себя и даже усомнился в Господней справедливости, когда за день до представления у него обнаружились признаки тяжелой простуды. Хотя он израсходовал на коньяк часть своего месячного жалованья, лихорадка свалила его после полудня в постель, и доктор отнял у больного всякую надежду выступить участником великого события завтра вечером. Директор и театральный секретарь, в свою очередь, пришли в немалое отчаяние; они кляли на все лады скверную погоду, испортившую программу их спектакля, и также нашли нужным прибегнуть с горя к коньяку. На пятой рюмке секретарь предложил заменить захворавшего актера менее значительным артистом. Но директор не хотел и слышать об этом.

– Что вы! Что вы! Да Принц никогда не согласится на такую замену. Ведь он хочет, некоторым образом, восстановить свою померкшую славу. Блестяще обставить пьесу и показать всю мощь своего таланта! Нет, замена исключена.

Наконец, на седьмой рюмке желанный исход засиял лучезарным светом в голове одного из собутыльников.

– Гильдеманна из Праги на выручку! – воскликнул секретарь, привстав с бархатного кресла.

– Гильдеманна из Праги! – подхватил директор громовым голосом.

Они представили свой план на усмотрение трагика, и тот с гамлетовской мрачностью утвердительно кивнул.

– Гильдеманн из Праги – отличная партия, – молвил Густав Ришль, утешая приятеля – встревоженного, однако, столь резкой переменой. – С Гильдеманном тебе и репетировать не потребуется; он твердо знает роль и не раз играл со знаменитостями. Положись на него.

Пражский актер принял приглашение и обещал явиться вовремя, перед самым часом спектакля; раньше он никак не мог. Для Принца день представления выдался полным самых жгучих тревог.

– Все-таки хотел бы я разок порепетировать с ним, – сказал он вечером гардеробщику, прицепляя шпагу, после чего принялся прохаживаться взад-вперед по темной сцене, глядя в пока еще пустой зрительный зал и постоянно возвращаясь к своему другу, закутанному в тряпье призрака. – Я сильно взволнован – прошу тебя, не оставляй меня, – произнес наконец трагик, останавливаясь перед ним.

– Ничего нет удивительного, у тебя сценическая лихорадка.

– Сценическая лихорадка?.. Я почти готов подумать, что это страх… Черт его пойми! Да где же там этот Гильдеманн, не знаешь?

– Не могу сказать. Должен был уже приехать…

Принц снова начал прохаживаться по сцене, полной торжественной мертвенности, от занавеса до края террасы Эльсинорского замка и обратно, точно хотел рассеять громким топотом мучительное уныние одиночества. Стража взошла на подмостки и прислонила алебарды к намалеванным башням, чтоб подтянуть высокие сапоги и поправить сборчатые воротники на шее. Гамлет вздрогнул при виде этих теней, точно они вползли на сцену из какого-нибудь чуждого, непостижимого мира.

Звонок режиссера, возвещавший начало представления, заставил его встрепенуться, и с внезапным испугом начал он сожалеть о непоправимом шаге. Зачем было ему соглашаться играть эту жестокую пьесу, полную тягостных воспоминаний, кровавых образов! Принц старался обмануть себя, объясняя свое отчаянное шатанье взад и вперед по глубинам сцены досадой на мешкотность Гильдеманна. Однако, после его первого выхода, к нему двинулась за кулисами неясная тень, очевидно, поджидавшая здесь трагика.

– Господин Гильдеманн?

– Герр Принц?

Отец Гамлета подшутил над опозданием приезжего актера:

– О, на вас-то можно положиться! Раз дали слово – приедете непременно, хоть бы и в последнюю секунду!

– Не прорепетировать ли нам на скорую руку последней сцены? – спросил Принц.

– Сцены поединка? Это совсем лишнее. Вы же прекрасный фехтовальщик – и найдете во мне достойного противника. Поверьте, что у нас выйдет хорошо…

* * *

Лаэрт прощался с Полонием и Офелией. Его предостережение против Гамлета хоть и отзывалось сухой деловитостью, но даже в такой подаче странным образом пронимало до костей. Потом он скрылся, и тогда Гамлет, не находивший себе места от невыносимой внутренней тревоги, стал отыскивать его. Но приглашенного артиста нигде не оказалось, точно он в воду канул. В сцене с призраком убитого отца душа Гамлета рвалась в смертной тоске. Необъяснимое и призрачное в этой коротко знакомой ему трагедии действовало как яд на его кровь; глаза ему застилало туманом, в ушах раздавался звон, и под конец трагик почти лишился чувств. Жуткий трепет пробегал по телу зрителей, напряженно следивших за этой нравственной пыткой артиста, сумевшего сдержать свой ужас в границах искусства. Публика чуяла откровенность мистических событий – странное слияние сценической игры с действительностью – и приписывала свое волнение несравненному таланту актера.

Гамлет появился у рампы, смертельно бледный, с трясущимися руками, и в ответ на шумные изъявления восторга, потрясавшие зрительный зал, скромно раскланялся. Потом он опять гонялся за Гильдеманном, которого нельзя было нигде сыскать.

Ришль откинул покрывало привидения и смахивал теперь на предводителя бедуинов. Он хотел передать свое хладнокровие другу успокоительным пожатием руки. Но Принц схватил его и чуть не сшиб с ног.

– Послушай ты, послушай… ведь это совсем не Гильдеманн!

– Ну вот еще! Кому же тут быть, как не…

– Не Гильдеманн это, говорю тебе! Я знаю его по фотографиям…

– А я знаю лично и могу подтвердить, что это он…

– Да разве ты не замечаешь, господи мой боже, как из-за его лица то и дело выступает другое? Точно два наслоения… Он борется с нижним, оттесняет его назад – но оно все равно прорывается…

– Уж не хватил ли ты лишнюю порцию коньяку из страха простудиться, подобно прежнему Лаэрту?

– Господи, да неужели этого никто не видит?.. Неужели никто не замечает, что в нем клокочет ненависть ко мне? Как он в сцене с Офелией скрежетал зубами, как у него бегали глаза, когда он говорил о Гамлете. Это не игра, а неподдельное чувство… прорывающееся из-под маски. Да где же он наконец, куда девался? Я хочу его допросить…

– Смотри, не свались с подмостков!

– Не дурачься. Прошу тебя, держись ко мне поближе… оставайся тут, не уходи… Я хочу сказать тебе нечто ужасное… мне… мне страшно!

Ришль начал беспокоиться, что пьеса не будет сыграна до конца, и пустил в ход все возможности своей дружбы, пытаясь образумить Принца. И Гамлет продолжал игру, то впадая в мрачную задумчивость, то забываясь в равнодушной апатии, то нервно вздрагивая перед тем, как перейти к внезапным вспышкам раздражительности. Он походил на преступника, которому вынесли смертный приговор – ушедшего в себя перед конечным уничтожением, – и только периодическое осознание собственной плохой игры заставляло его собраться с силами и воспрянуть. Знаменитый монолог «Быть иль не быть» был подан им в контрастах – то с меланхолической безучастностью, то со страшным эмоциональным надрывом; самые последние фразы произносились через силу, невнятно. Зубы артиста глубоко впились в закушенные губы, выпустив тонкие струйки крови на гладко выбритый подбородок. Таким жестоким Гамлета еще не видели; никогда еще сценическая ирония не достигала такой вот ядовитой колкости, точно в распоряжении трагика был целый арсенал утонченных орудий пытки. Публика ликовала, не помня себя от восторга.

Театральный врач, пришедший во время антракта на сцену, поймал Гамлета в углу.

– Вы не щадите себя! Что это вы сегодня проделываете?

Но Принц засмеялся, грубо оттолкнул доброго доктора и снова кинулся на поиски Гильдеманна, преследуемый своим отчаявшимся другом. Его страх прополз по остальной труппе, и представление возвысилось над простым сценическим притворством до жизнеподобной метафоры чего-то ужасного. Взбаламученный до самого своего донышка, поэтический вымысел трепетал настоящей жизнью, и артисты переглядывались между собой в антракте – как будто им предстояло вот-вот узнать настоящую подоплеку драмы.

– Ищите, ищите! – кричал Гамлет театральному распорядителю, режиссеру, труппе, гардеробщикам; и все искали исчезнувшего Лаэрта.

Но когда приблизилась сцена его возвращения, тот внезапно появился-таки; вышел на подмостки и холодно, с какой-то окаменелостью, принял участие в игре, точно не замечая, что актеры боятся и сторонятся его. Он договаривался с королем Клавдием насчет убийства Гамлета спокойным, уверенным тоном, в коем угадывалась, однако, затаенная радость – как будто что-то давно желанное должно наконец неминуемо совершиться. Тяжело опираясь на своего друга, напряженно вслушивался Гамлет за сценой во все потаенные подробности заговора, которые, казалось, были для него чем-то новым и неожиданным. Выглядело все так, будто он мысленно убеждает себя не страшиться расставленных на него сетей. Его тревога была подавлена страшным подспудным гнетом; замерла перед ленивым, грозным колоссом, маячившим за выражением маленьких жестоких глаз оппонента. Между тем представление шло своим чередом, вопреки всем проволочкам, на какие Гамлет был горазд во время очередного антракта. Паузы растягивали, и он наслаждался ими, будто суд отложил ему казнь. Молча бродили они с Густавом меж бутафорских надгробий, нагромождаемых для следующей сцены… На кладбище у могилы Офелии Гамлет столкнулся с Лаэртом. Эта стычка произвела потрясающее впечатление на публику, и со зловещим ожесточением завязалась в открытой могиле борьба. Гамлет вышел из нее с блуждающими глазами и негнущимися коленями. Рукоплескания публики были вызваны неподдельным страхом, и только один Лаэрт вышел на сцену, махая длинными, странно болтающимися рукавами – будто в них ничего не было, кроме некоего количества спертого воздуха, – и улыбкой, казавшейся неуместной и сбивающей с толку. Тем временем Гамлет за сценой судорожно охватил руками своего друга.

– Это смерть, – хрипел он. – Он убьет меня прямо на сцене.

– Глупости! Соберись с духом – скоро уже конец.

– Да, конец… потому что это смерть. Он схватил меня и еще раз выпустил из своих рук. Разве ты не видел, как его другое лицо выступило наружу? А когда он меня стиснул, я заметил… заметил… что он не дышит. Он не дышит, понимаешь ли ты?..

– Тебе надо будет после спектакля отправиться прямиком в постель. У тебя лихорадка. Чрезмерное потрясение… Воспоминание слишком ярко…

– Оно опять ожило; оно погубит меня. Этот Лаэрт будет моим убийцей. Я не выйду больше…

Директор и режиссер принялись уговаривать трагика; наконец им удалось сломить его сопротивление, и они выгнали Гамлета на сцену.

– Герр Принц! – раздался голос распорядителя.

– Сейчас! – Он схватил друга за плечи и пригнул к себе его голову. – Я должен тебе сказать, прежде чем уйти. Пусть хоть кто-нибудь узнает. Слушай! Все вышло не случайно тогда. Это был злой умысел… то убийство. Лаэрт был убит; я его умертвил!

– Герр Принц!

– Иду, иду!

И Гамлет вышел к Горацио в турнирный зал.

Лаэрт стоял поблизости, где-то между кулис, ожидая своей реплики. Его не видели, однако все знали, что он тут и ничто не помешает ему выступить на сцену. Позади Ришля парочка пожарных толковала вполголоса:

– Ишь ты, как славно играет сегодня Гамлет!..

– Да уж, играет… точно не на жизнь, а на смерть!

Вдруг Лаэрт очутился между действующими лицами, ведущими сцену. Ришль видел, как они обратились к нему, привлекаемые и в то же время отторгаемые, и как все невольно старались собраться вокруг Гамлета – будто у противоположного полюса. Строй драмы так явно колебался – подобно башне под напором бури, неспособной повалить здание, но все еще достаточно сильной, чтобы сотрясти его до основания. Лаэрт стоял среди придворных, стройный, гибкий, улыбающийся; и Густаву Ришлю самому стало теперь казаться, будто бы это никакой не Гильдеманн. С многозначительным видом поигрывал он шпагой, заставляя гибкий клинок описывать невероятно причудливые линии, мелькавшие в воздухе, – точно выписывая лезвием каббалистические знаки.

Поединок начался. Клинки нащупали друг друга и скрестились; они шипели, как змеи, встречались в бешеных выпадах и отбоях. Они были проворны и лукавы, осторожны и жестоки – как живые существа, схватившиеся на краю пропасти. Дуэль затянулась далеко за пределы простой игры. Между тем режиссер в отчаянии торопил Фортинбраса, и Ришль с ужасом убедился, что Гамлет принужден серьезно защищаться; Лаэрт осыпает его градом чересчур ожесточенных ударов… Вокруг этого их поединка наклюнулись, можно сказать, «группы болельщиков», следивших за схваткой с гримасами непритворного страха, и даже инертные массы статистов оживились.

Тут Ришль и увидел, как Лаэрт двойным ударом поразил в грудь Гамлета и с улыбкой, не торопясь, вытащил клинок.

Гамлет рухнул… вскочил… схватился за шею – и упал навзничь. Он потянулся своей судорожно скрюченной рукой к платью королевы… и с хрипением откатился в сторону.

– Занавес, занавес! – возопил режиссер, и тут же театральный врач, едва не опрокинув Ришля, кинулся к раненому.

Пока режиссер перед занавесом распинался среди растревоженного ропота публики о «маленькой неприятной случайности» и просил зрителей спокойно разойтись из театра, доктор осматривал тело жертвы.

Гамлет был мертв. И абсолютно холоден.

– Лаэрт, Лаэрт… где он? – вопил директор, и полицейский комиссар тут же бросился на поиски. Но Лаэрт будто сквозь землю провалился.

Телеграфный служитель протиснулся сквозь кружок стенавших женщин и лишенных дара речи мужчин с посланием для директора. Поезд, на котором Гильдеманн рассчитывал прибыть к вечернему представлению, угодил в аварию из-за лопнувшего рельса. Дирекцию театра просили принять во внимание сей форс-мажор как уважительную причину неявки видного актера.