Мы все просыпаемся позже обычного. Занавески я задернула кое-как, и первое, о чем думаю, открыв глаза, – это какой же пыльный в гостиной свет. Потом вспоминаю об Альберте с желтой розой и в галстуке-бабочке, почти час прождавшем свою даму, которая так и не пришла. Тянусь за диванной подушкой, которую вместе с остальными скинула на пол, и кладу ее себе на голову. Тед ворочается наверху – это, похоже, меня и разбудило. Он порой разговаривает сам с собой, пока лежит в кроватке.

– Тед, все хорошо? – кричу ему я.

– Уже утро? Можно мне шоколадные колечки?

Сегодня среда. Мама говорит, Эмми разрешала Теду что-то шоколадное вроде готового завтрака или ореховой пасты на тосте только по выходным. Но ни мамы, ни Эмми рядом нет, так ведь?

– Да и да! – отвечаю я. – Сейчас приготовлю.

Схватив с сушилки один из многочисленных свитеров, натягиваю его поверх пижамы и шлепаю на кухню. Полли даже не слышно.

– Полли, пора вставать! – зову я.

– Я никуда не иду, – доносится приглушенный ответ.

– У тебя двадцать минут до автобуса. Хочешь тост?

– Я не поеду, – повторяет она.

Великолепно. Обычно по средам Тед не идет в садик, и мы проводим день дома, иногда выбираясь в местный магазинчик, когда еда совсем заканчивается, или в парк, если Тед просит отвести его на качели. Но после вчерашнего случая в садике я хотела заняться с ним кое-чем другим.

Тед выходит взъерошенный со своим Мистером Хоботовски под мышкой. Я крепко его обнимаю – это мой способ сказать, как мне жаль, что он расстроился вчера в садике, когда все дети рисовали родителей. Прямо за ним появляется Полли в халате и тоже садится за стол.

– Тетя Бет, я сегодня не пойду в школу. – Глаза у нее красные.

– Хочешь поговорить?

– Нет. Просто никуда не пойду.

Я уже собираюсь продолжить расспросы, как мне приходит в голову идея.

– Ладно, – киваю я, ставя перед Тедом завтрак.

– Ладно? – вытаращивается на меня Полли.

– Так я и сказала. Хочешь чаю? – указываю на чайник я.

– Эм, да.

– Можешь остаться сегодня дома – я позвоню в школу и скажу, что ты заболела, или что тебе сейчас слишком тяжело, или придумаю что захочешь, но при одном условии.

– При каком? – прищуривается Полли.

– Ты поможешь нам с Тедом.

Тед поднимает голову от своих колечек:

– Будем лепить из пластилина?

– Нет, но будет весело. Ну, вроде того. Надеюсь. Мне кажется, это то, что мы в любом случае должны сделать вместе, втроем.

– Это надолго? – уточняет Полли.

– Не думаю.

Честный ответ – понятия не имею. Нас может ждать полная катастрофа, но теперь, разрешив ей остаться дома, условия диктую я, так что хотя бы начнем день мы лучше, чем закончили вчерашний. Стоит мне подумать об Альберте – и грудь пронзает острой болью. В голове так и крутятся его слова, что он хочет вернуть все, как было раньше. Как же сильно он вчера расстроился.

Когда мы заканчиваем завтрак, я поднимаюсь наверх переодеться и взять какие-нибудь вещи Теду. Замираю перед дверью в комнату Эмми и Дуга. Я старалась не заходить туда без крайней необходимости, но пару недель назад я спрятала у Эмми в шкафу сумку, которая мне сейчас и нужна. Быстро прохожу к шкафу, изо всех сил стараясь смотреть только на него, чтобы не видеть их кровати, оставшейся точно такой же, как утром пятнадцатого марта, или фотографий на прикроватной тумбочке Дуга, или безделушек, аккуратно расставленных на туалетном столике Эмми рядом с флаконом духов Кельвина Кляйна – этим парфюмом она пользуется уже больше двух десятилетий. Всего пара секунд – и я уже снаружи, закрываю за собой дверь и несу сумку вниз, а потом осторожно выкладываю содержимое на обеденный стол. Полли смотрит на две большие стеклянные банки и пачку плотной цветной бумаги.

– Господи, только не поделки из бумаги!

– Нет, – успокаиваю я. – Хотя нам понадобятся ножницы и ручки.

Хватаю со стола корзинку Эмми для рукоделья: она сделала этикетки «клей» на коробочке с клеевыми карандашами и «ножницы» на коробке с ножницами. Это практически единственная корзинка, которая осталась в таком же порядке, как и при Эмми, и то только потому, что я даже не пыталась ничего мастерить с Тедом. Думала, именно для этого и существует садик.

Полли берет одну из баночек в руки:

– Это что, для горячего шоколада? «Лотточоко» продает в таких штуках горячий шоколад с горой взбитых сливок сверху и еще украшает рогом единорога.

– Нет, это не для горячего шоколада.

– Тогда зачем?

– Для твоего папы, – отвечаю я, и Полли мрачнеет, будто над нами собрались грозовые тучи.

– Мой папа на краю! – сообщает Тед.

– В раю, Тед, – поправляет Полли, – если ты в это веришь, я так нет.

– Бабуля говорит, что на краю, – повторяет Тед, оборачиваясь ко мне за поддержкой.

Я бросаю на Полли предупреждающий взгляд, говорящий: «Только попробуй расстроить брата».

– Рай на небесах, Тед. Все верно. Мы же иногда машем папе, правда?

Он улыбается и воодушевленно машет потолку:

– Да! Вот так!

Я машу, только когда рядом Тед, но порой, оставшись одна, смотрю на небо и тихонько киваю Дугу.

– И при чем тут папа и стеклянные банки? – спрашивает Полли.

Я сажусь и достаю из пачки лист.

– Это банки памяти.

– Нет. Ни за что, – сразу же отказывается Полли, я даже ничего объяснить не успеваю.

– Ладно. Тогда одевайся, подвезу тебя до школы. Пропустишь только первый урок.

Полли нехотя садится, и тут у меня звонит телефон. «Малкольм Работа». Я сбрасываю, потому что у меня выходной, а я вчера еще и задержалась. Знаю, Малкольм не виноват, во всяком случае, не напрямую, но если бы я пришла домой вовремя, а не сидела вместо него на совещании, пока он был занят своей «встречей», то, вероятно, вспомнила бы о книжном клубе.

Тед снимает колпачки со всех ручек:

– Я нарисую поезд!

– Да, хорошо, только сначала мы сделаем кое-что еще.

– Хочу поезд, – выпячивает нижнюю губку он.

– Ладно, рисуй вот тут. – Я передаю ему листок бумаги и продолжаю: – А тетя Бет с Полли начнут писать на вот этих кусочках, только сначала порежем их помельче. Можешь помочь нам придумать, что писать, потому что это будет о твоем папе.

– Я обязана это делать? – спрашивает Полли.

– Нет, – признаю я. – Но вчера в детском садике Тед очень расстроился, и я подумала, что так мы сможем показать ему, что все еще помним о вашем папе. Прошло уже полгода, Пол, и я боюсь, что, если мы сейчас не запишем его воспоминания, он… – Я смотрю на черные загогулины, которые Тед рисует на своем листочке.

– Ты думаешь, что он забудет, – тихо заканчивает за меня Полли.

– Не знаю, но лично у меня никаких воспоминаний о том возрасте не осталось. А у тебя?

– Нет.

– Но сейчас он все еще помнит папу, и мне кажется, твоя мама что-то подобное бы сделала, если бы могла, но она не может, так что я хочу попробовать. Мы бы все равно с Тедом этим занялись, но ведь многих его воспоминаний я просто не знаю. А ты знаешь.

Полли берет ручку.

– Хочешь поговорить о папе, Тед?

Тед не отрывается от своего рисунка. Я уже собираюсь вмешаться, как Полли удивляет меня:

– Помнишь, как вы играли в лошадки и он катал тебя на спине тут, в гостиной?

– И-иха! – кричит Тед, что, видимо, означает «да». И скрючивает пальчики, как когти: – И превращался в чудовище, гр-р-р-р!

Полли записывает «папа-лошадка» и «чудовища» на фиолетовых прямоугольниках. Кажется, я помню, как Дуг бегал за ними по всему дому, пугая и рыча. Вот визгу-то было, пока Эмми не велела всем, включая Дуга, успокоиться.

Следующие минут двадцать Полли с Тедом пишут на цветных кусочках и кидают их в баночки. Какими-то воспоминаниями Полли делится, но в основном пишет молча, и я не прошу ее говорить вслух. Только когда она начинает плакать и я обнимаю ее за плечи, я вижу, что она записывает свои воспоминания так, будто Дуг может их прочитать. На зеленом листочке в ее руке написано: «Я так хочу увидеть, как ты снова танцуешь на кухне».

– Ох, Пол… – Я обнимаю ее крепче. – Он так гордился тобой.

– Нет, не гордился, – возражает она, как и всегда, стоит мне произнести эти слова. Она опускает взгляд на руки. – Ты ничего не знаешь.

– А ведь ты права, – поднимаю руки я, признавая поражение. – Я ничего не знаю. Но пытаюсь разобраться. И пытаюсь помочь.

– Я вижу.

Она крутит в руках свою бумажку и уже открывает рот что-то сказать, но снова закрывает.

«Ну же, Полли, ты можешь. Поговори со мной». Какое-то время я молчу, чтобы, если захочет, она могла продолжить. Полли начинает рассеянно рисовать, получается цветок с пчелой и радуга.

Много раз мне кажется, что она вот-вот что-то скажет, но так и не говорит. Наконец тишину нарушает Тед, которому надоело рисовать, и теперь он вытаскивает листочки с воспоминаниями из банки.

– А пойдемте на пляж? – предлагаю я.

Понятия не имею, откуда взялась эта идея, мне просто кажется, что нам всем не помешает выбраться из дома. Тед тут же начинает говорить о замках из песка, о том, как он хочет погулять по воде, и тянет Полли за рукав, спрашивая, будет ли она с ним гулять.

– Но ты же сказала в школе, что мне нездоровится, – напоминает Полли. – Можно я просто останусь дома?

– Нет. Мы все пойдем на пляж, потом, после обеда, можешь прятаться в комнате и делать что хочешь. Посмотри, как Тед радуется, что ты рядом. Он тебя сейчас практически не видит. Только одно утро вместе – я больше ни о чем не прошу. Ради него.

Возможно, не очень честно с моей стороны так использовать Теда, но это единственный шанс уговорить ее пойти с нами.

– Хорошо.

Отлично. Нам всем это нужно. Убирая клей, ножницы и все остальное обратно в корзинку для творчества, я замечаю пачку листков для заметок. Вытаскиваю один и пишу записку Альберту – по дороге просуну ему в дверь. Надеюсь, этому письму повезет больше, чем той фотографии, о которой Джори так и не упомянул.

«Альберт,

я хотела бы еще раз извиниться за вчерашний вечер. Знаю, для Вас это было очень важное событие – первый поход в ресторан с тех пор, как Вы потеряли Мэвис, и понимаю, что подвела Вас. Читала «Маленьких женщин» и думала, как же мне хочется больше походить на сестер Марч. Пока Джо – моя любимица. (Какое жестокое разочарование, что именно моя тезка должна заболеть!) Я понимаю, почему Вы разочаровались во мне. Просто хочу, чтобы Вы знали, что, если все будет как раньше, до того как мы стали друзьями, мне будет очень Вас не хватать.

С любовью,

Бет».